Эрнест Беккер – Отрицание смерти (страница 40)
Здесь мы сталкиваемся с извечной проблемой добра и зла, изначально подразумевающей право на бессмертие в его эмоциональном смысле - то есть быть или не быть любимым другим человеком. На этом фоне… личность человека формируется в соответствии с жизненной потребностью доставить удовольствие другому человеку, которого мы делаем нашим «Богом», чтобы не навлечь на себя её или его немилость. Все извращения ... «я» с его искусственным стремлением к совершенству и неизбежными «рецидивами» в плохое - результат этих попыток очеловечить духовную потребность в добре.” [61]
Как мы увидим в следующих главах, можно питать и расширять свою идентичность за счёт различных “богов”, как небесных, так адских. То, как человек решает свои естественные стремления к саморазвитию и значимости определяет качество его жизни. Героизм переноса даёт человеку именно то, что ему нужно: некоторую степень чётко обозначенной индивидуальности, точку отсчёта для его практики добродетели, всё это в пределах надёжного уровня безопасности и контроля.
Если бы героизм переноса был безопасным, мы могли бы счесть его унизительным. Героизм по определению - это вызов безопасности. Но подчеркнём, что стремления к совершенству, изгибы и извивания, удовлетворяющие других, не обязательно являются трусливыми или неестественными. Что делает героизм переноса унизительным, так это то, что этот процесс неосознан и рефлексивен, а не полностью контролируем. Психоаналитическая терапия непосредственно обращается к этой проблеме. Кроме того, другие люди - это естественные спутники судьбы каждого человека. Он вынужден прикладывать силы, чтобы быть добрым к своим сородичам, поскольку они формируют его самое непреодолимое и непосредственное окружение, — не в физическом или эволюционном смысле собрания подобных существ — а скорее в духовном смысле. Человеческие существа - единственные, кто опосредует значение, то есть они придают единственное человеческое значение, которое нам доступно. Юнг написал несколько особенно гениальных и проницательных страниц на тему переноса, и он увидел, что жажда настолько сильна и естественна, что он даже назвал его «инстинктом» - «либидо родства». Этот инстинкт, по его словам, не может быть удовлетворён каким-либо абстрактным способом:
“Оно хочет именно человеческой связи. Это ядро всего феномена переноса, и его невозможно игнорировать, потому что отношение к самому себе - это в то же время отношение к ближнему…” [62]
Столетием ранее Герман Мелвилл вложил ту же мысль в уста Ахава:
“Ближе! стань со мною рядом, Старбек, дай мне заглянуть в человеческие глаза, это лучше, чем смотреть в небо и на море, лучше, чем взирать на бога! Клянусь зеленеющей землёй, клянусь пылающим очагом! вот он, волшебный кристалл, друг; я вижу мою жену и моего сына в твоём взоре.” [63]
Смысл этой потребности в других людях, чтобы утвердить себя, прекрасно видел теолог Мартин Бубер. Он назвал это «воображением реального»: видеть в другом человеке самопревосходящий жизненный процесс, дающий человеку большую поддержку, в которой он нуждается. [64] В терминах нашего предыдущего обсуждения мы могли бы сказать, что объект переноса содержит свою собственную природную удивительность, свою собственную чудесность, которая заражает нас значимостью нашей собственной жизни, если мы уступаем ей. Как это ни парадоксально, но капитуляция перед “истиной другого” ( даже если только в его физическом существе) в форме переноса даёт нам чувство героического самоутверждения. Неудивительно, что Юнг сказать, что с этим «невозможно спорить».
Неудивительно, в конце концов, что перенос - это универсальная страсть. Он представляет собой естественную попытку исцелиться и стать целостным посредством героического саморазвития в «другом». Перенос представляет собой бОльшую реальность, в которой мы нуждаемся, поэтому Фрейд и Ференци уже могли сказать, что перенос - это психотерапия, «самостоятельные попытки пациента излечить себя». [65] Люди создают реальность, в которой нуждаются, чтобы раскрыть себя. Значение этих замечаний, возможно, не очевидно, но оно необъятно для теории переноса. Если перенос представляет собой естественное героическое стремление к «запредельному», дающему самоутверждение, и если люди нуждаются в этом утверждении, чтобы жить, тогда психоаналитическое представление о переносе всего лишь как о нереальной проекции неверно. [66] Проекция необходима и желательна для самореализации. В противном случае человека раздавит его одиночество и изоляция, само бремя жизни отвергнет его. Как мудро заметил Ранк, проекция - это необходимое освобождение для индивидуума; человек не может жить замкнутым на себе и для себя. Он должен проецировать смысл своей жизни вовне, причину своей жизни, даже вину за неё. Мы не создали себя, но мы застряли в себе. Технически, мы можем сказать, что перенос - это искажение реальности. Но теперь мы видим, что это искажение имеет два измерения: искажение из-за страха перед жизнью и смертью и искажение из-за героической попытки обеспечить саморазвитие и тесную связь своего внутреннего “я” с окружающей природой. Другими словами, перенос отражает всё человеческое состояние и поднимает самый большой философский вопрос об этом состоянии.
Насколько большой кусок «реальности» может откусить человек, не исказив её окончательно? Если Ранк, Камю и Бубер правы, человек не может оставаться в одиночестве, он должен обращаться за поддержкой. Если перенос является естественной функцией героизма, необходимой проекцией, чтобы противостоять жизни, смерти и самому себе, возникает вопрос: что такое творческая проекция? Что такое иллюзия, улучшающая жизнь? Это вопросы, которые выводят нас далеко за рамки данной главы, но мы увидим их ответы в нашем заключительном разделе.
Глава восьмая
Когда мы смотрим на историю, мы видим, что сознание существа всегда поглощено культурой. Культура противостоит природе и превосходит её. Культура в своем самом сокровенном смысле - это героическое отрицание тварности человека. Но в одни эпохи это отрицание действеннее, чем в другие. Когда человек жил в безопасности под покровом иудейско-христианской картины мира, он был частью великого целого; пользуясь нашей терминологией, его космический героизм был полностью очерчен, он был безошибочно верен. Такой человек пришел из невидимого мира в видимый благодаря Божьей воле, выполнил свой долг перед Богом, прожив свою жизнь с достоинством и верой, женился во имя долга, произвёл потомство в дань ему, предложил всю свою жизнь - по заветам Христа - своему Отцу. В обмен на это, он был прощён Отцом и вознаграждён вечной жизнью в невидимом измерении. И никакого значения не имело то, что земная жизнь для него была юдолью слёз, ужасных страданий, несоизмеримости, мучительной и унизительной повседневной ничтожности, болезни и смерти, местом, где человек чувствовал себя чужим, «неправильным местом», как сказал Честертон [2], местом, где человеку нечего ожидать, нечего достигать. Но это не имело никакого значения, потому что всё это служило Богу и поэтому служило слуге Божьему. Одним словом, космический героизм человека был гарантирован, даже если сам по себе он был ничем. Это самое примечательное достижение христианского мировоззрения: то, что оно смогло принять в себя рабов, калек, слабоумных, простачков и людей могущественных и наделить их всех надёжным образом героя, попросту сделав шаг назад из мира действительного в мир иной, имя которому рай. Или, как мы могли бы лучше выразиться, христианство взяло сознание человека - то, от чего он более всего хотел отгородиться - и сделало его ключевым условием для достижения космического героизма.
Как только мы осознаем, в чём суть религиозного решения проблемы, мы поймём, как современный человек загнал себя в невыносимое положение. Ему всё ещё необходимо ощущение героизма, необходимо знать, что его жизнь что-то значит в общей схеме вещей; он всё ещё должен быть “хорошим”, чтобы соответствовать какой-то действительно особенной цели. Кроме того, ему всё также приходится сливаться с каким-то высшим, всепоглощающим смыслом в доверии и благодарности - что мы видели в качестве универсального мотива слияния по типу Агапэ. Если у человека больше нет Бога, как такое может быть возможным? Как заметил Ранк, одним из первых способов, что пришел человеку в голову, было «романтическое решение»: он сосредоточил свое стремление к космическому героизму на другом человеке в форме объекта любви. [3] Самовосхваление, в котором человек так нуждался по своей глубинной природе, он теперь искал в любовном партнере. Любовный партнер становится божественным идеалом, что может наполнить жизнь человека. Все духовные и моральные потребности теперь сосредоточены на одном человеке. Духовность, что когда-то ссылалась на другое измерение вещей, теперь низвергается на эту землю и обретает форму в другом индивидууме. Само спасение больше не относится к абстракции, подобной Богу, но может быть найдено «в беатификации другого». Мы могли бы назвать это «беатификацией переноса». Человек теперь живет в «космологии двух». [4] Безусловно, на протяжении всей истории происходило соревнование между объектами человеческой любви и объектами божественности - подумаем об Элоизе и Абеляре, Алкивиаде и Сократе или даже о Песне Соломона. Но главное отличие состоит в том, что в традиционном обществе человеческий партнер не вбирает в себя всё измерение божественного; в обществе же современном такое происходит.