Ермак Болотников – Мертвый Джазз (страница 3)

– Вы. Не любите их именновы, господин Деланни. Вырезки из интервью и старые концерты исключительно в вырвиглазных образах, а здесь… полтора месяца и только белые рубашки. Не хотите рассказать, от чего такие перемены? Такое не протекает бесследно, должна быть причина. Должна быть цель, стимул для изменения.

Дерьмово, Сэмми, он нас раскусил… но почему-то, тебе до боли смешно. Вся эта ситуация вызывает в тебе лишь нервную, рваную улыбку и стук зубов. Твой ропот сердца, твой леденящий ком в горле… он прижал тебя. Он услышал тебя, старик. Да… полтора месяца назад ты издал свой последний писк о помощи, свой последний заплыв в океане безумия, свое последнее “Глядите!”. Ты бился от боли и хотел показать чем ты становишься, ты молился, чтобы твой истошный крик услышал хоть кто-то. Ты был единственным джазменом который выступал как натуральный стриптизер, невзирая на уродство собственного тела. Это было броско, дерзко, это было “джазово”. На тебе были свастики и серпы, ты выступал в белых костюмах Ку-клукс-клановца или с размазанным по лицу углем, ты был ковбоем, поп звездой, ты был всем миром… и мир былтобою! На тебя подавали в суды, тебя критиковали, ненавидели, но ты развлекался от души, ты чувствовал себя живее, чем под экстази или кислотами. А потом внезапно, такой же как все, скучный, обычный, в рубашечке и с ебаным галстуком-бабочкой, который стискивал пульсирующую вену твоей шеи. Как же ты ненавидел его, как же ты хотел чтобы эта сукина вещица сгорела в языках инфернального пламени вместе со всем твоим нутром. Ты лгал себе, ты пытался сойти за человека, а не крысу, которой являешься по праву рождения, которой видел себя уже несколько лет, которую готовили на убой. Но никто не пытался помочь тебе, никто не понял, как глубоко ты увяз в этом дерьме, никто не знал, что это не игра, что это твоя смерть. Белая рубашка… последняя упряжка на твоей шее, петля в которую ты себя повесил, надеясь на избавление. Бедняга Сэмми хотел показать, что он в адеквате, что он осознает реальность и способен дальше играть! Сэмми хотел стать человеком… чем тебя не устраивает твоя бедная крысиная душонка? И все ведь потакали, все эти сукины дети и говорливые мудаки кивали тебе… продюсеры и агенты хлопали тебя по плечам, говоря, что ты наконец привлечешь на концерты семьи с детьми, конченые мрази которые знали, что ты умираешь! Они видели, что с тобой происходит, что что-топроисходит, и при этом нихрена не поняли! Они просто хотели видеть в тебе денежную машину, которая наконец перестала брыкаться, портя им портфолио и зарплаты. Ты пытался вернуться в реальность Сэмми, вот и вся трагедия твоих белых рубашек и черных джинс… как жаль, что от убийства они тебя не спасли, как жаль, что сломанного не починишь напялив на себя другие шмотки. Увы, больше с семьей тебе на концерты никто не придет. В рубашке больше не было нужды, но не смей раздеваться здесь, увалень с ЛСД вместо мозгов! Замри и сосредоточься на ответе… попытайся хотя бы казатьсянормальным.

– Хотел быть адекватным, хотел стать как все другие, залечь на дно, быть нормальным. Попытаться… стать другим.

– И у вас не вышло, раз мы сейчас здесь. Почему вы не обращались за помощью? В ваших номерах были обнаружены десятки упаковок амфетамина и разнообразных кислот, экстази и так далее… такой коллекции позавидовали бы некоторые самые богатые торчки. Предполагаю, что показывать им вам нет никакой необходимости, но среди них нашлось нечто интересное… Лейтенант, прошу.

Крушвиц изменился, что-то в нем… стало чуть мягче, но вовсе не по отношению к тебе. Тебя он, кажется, стал презирать еще сильнее. Бережливо, как святой Грааль, он положил перед тобой на удивление хорошо сохранившуюся игрушку, в виде бурого медведя с сложенными на туловище лапами, в которых лежало потертое сердечко, с каким-то размытыми символами. Ты помнил ее, Сэмми… твое дыхание участилось а сердце забилось сильнее, громче, чище. Ты поклялся оберегать ее и смог исполнить это обещание, ты сделал это, Сэмми, она жива, онаправда перед тобой, такая же родная, такая же нежная, человеческая … первая хорошая эмоция в этом проклятом месте, первая надежда на то, что ты не совсем законченный урод, что ты еще способен изображать из себя человека. Мягкая, теплая… сердечко в лапах бьется в твоих глазах, оно бьется прямо как твое прогнившее, черное сердце. Когда тебе было совсем дерьмово ты разговаривал с ней, особенно когда упарывался по вечерам, ты рассказывал ей обо всем, ты знал, что только она не предаст, что только онане расскажет это никому другому, что только блядский плюшевый медведь может оказаться твоим другом. Но ты не причинил ей боли, не оторвал эти глазки пуговицы, не вспорол брюхо, не пролил, пролил крови… твое лицо расплывается в дрожащей, кривой улыбке, чуть протягивая пальцы вперед ты почесываешь игрушку медведя за ухом, стараясь сдержать слезы и рвущийся наружу стон агонии. Взгляд Крушвица упирается в тебя тяжким ударом, но он не хочет добить тебя… просто изучает, после чего отходит назад и наполовину скрывается в тенях, взглядом устремляясь на улицу. Солнце все так же светит, в нем отражается твоя боль. Твои слезы. Доктор внимательно смотрит за твоим поведением, что-то записывает, но ты не обращаешь внимания, впервые ты ощущаешь… спокойствие… спокойствие и отсутствие боли. Рядом с ней нет боли. Никогда… не было.

– Это Дебби… подарок от больной девочки. Когда я стал сыпаться, агент сказал, что “общение с полудохлыми детьми поднимает рейтинг”. Я приехал в больницу, где она умирала… не помню имени, даже не помню как она выглядела, но… почему-то запала в сердце, я просидел с ней до вечера, послал нахуй сеансы и интервью, инвесторов и прочих жирных уродов, рассказал ей про жизнь, сыграл… Она умерла через пару дней… и я оплатил похороны, перевел семье кругленькую сумму, даже попытался переписать особняк, но ее мать отказалась и в знак благодарности отдала мне эту игрушку. Последний месяц она каталась по выступлениям вместе со мной.

– Значит, вместо помощи специалистов, вы просто… общались с плюшевым медведем? В течение всех этих дней вы… вы вообще осознаете, что сходили с ума?

– Специалисты… конечно я все осознавал, все… И нет, не сходил с ума, док, это было осознанно, это было “джазом”…

Ты кривишься, почти сплевываешь, но вовремя ощущаешь на себе внимательный и предостерегающий взгляд Крушвица. Он ударит тебя, Сэмми, размажет лицом по харче как провинившегося кота тыкают мордой в ссанину. Ты не хочешь этого, не на глазах у Дебби, она не должна это видеть. Мозгоправы понятия не имели, что с тобой делать, ты издевался над ними, смеялся, унижал и развлекался на сеансах как мог. Ты знал, что им плевать на тебя, старик, ты понимал что им заплатили твои люди чтобы ты вернулся в “нормальное” состояние. Словно старую тачку оттащили в салон, чтобы она прослужила еще годик, прежде чем скинуть ее на свалку. Но ты не хотел в утиль, ты хотел сиять, хотел гореть ярче, чем прежде, ты хотел исполнить наш Джиу-джаз! И поэтому ты клал на сеансы, пил и нюхал перед самыми видными психологами страны, одного ты даже ударил, это был хороший день, Сэмми… и самое лучшее что они ничего тебе не сделали. Никто из них не мог сделать ничего. Ты врезал по его морде и плюнул в воду, а тот хмыкнул, поправил очки, попытался заговорить своим спокойным голосом, а в его зрачках плясал ужас и ненависть, но он не мог ничего сделать, просто не мог! Ха-ха-ха. Ха. Ха. Ха. Твоя улыбка не сходит с лица, становясь шире и уродливее, жестокость наполняет твое сердце, твою душу, но быстро сходит на нет, видя подле пальцев Дебби. Док постукивает ручкой по блокноту, ждет, надеется на ответ, в нос ударяет запах, Крушвиц что-то пьет, похоже на… пиво? Вряд ли, он слишком ответственный чтобы пить на работе, слишком правильный, может… квас? Ты скашиваешь взгляд, но настойчивый стук ручки возвращает тебя к доктору. Нужно ответить…

– Так все и было, док.

– У меня есть ваши выписки… за последние полгода, вы сменили примерно восемь психологов, самых лучших в стране. Шестерых только за полтора месяца. Практически рекорд, господин Деланни.

– Да, иногда я имею удивлять…

О, так ты решил пошутить, дружок? Не забывай в каком ты дерьме, Сэмми, господне чудо, что ты вообще смог дожить до этого момента, просто божья благодать что тебя не прикончила охрана или их таблетки, не думай, что теперь ты можешь шутить. Этого не оценил никто, ни Крушвиц, хлебающий из жестяной кружки жидкий прозрачный квас, ни демонюга Джейс, который продолжил что-то строчить, ни док. Воронка почти замерла, хмурится или просто закатывает глаза… ты садишься чуть ровнее, пытаешься сообразить, что ему ответить… у них нет сомнений в том, что ты законченный наркоман, но от этого тебя отмажут деньги… а вот от убийства нет. Сказать правду? Сыграть в жалость и рассказать о тяжёлой судьбе национальной джаз звезды? Не поверят… думай, Сэмми… думай, мать твою…

– Потому что они не знали, что со мной, док. Одни мудаки и уроды, которые продавали мое имя просто сдали меня в руки других мудаков и уродов, которые получают баснословные бабки за то, что убеждают богатеньких сук вроде меня разориться на антидепрессантах и их приемах. Я этого не хотел! Я не хочу меняться, не хочу чтобы меня “чинили” и “латали” как какую-то разъебанную в хлам игрушку! Может я конченая мразь, может даже убийца, но я человек! Уродливый и безобразный, оторванный от реальности наркоман и алкоголик, но человек! Человек! Я хочу чтобы ко мне относились как к человеку а не к ебанной свинье-копилке!