Эркинбой Маманазаров – Мифы о Китае (страница 5)

Правда в том, что словоизменения действительно почти нет, и это огромное облегчение. Не нужно зубрить парадигмы, не нужно согласовывать прилагательное, не бывает неправильных глаголов, нет исключений в спряжении, потому что нет спряжения. Форма слова одна и та же во всех позициях, и это экономит месяцы, которые в немецком или испанском уходят на таблицы.

Правда и в том, что начальный этап получается неожиданно быстрым. Через несколько недель человек уже строит правильные простые предложения, и это подлинное ощущение, а не иллюзия. Сравните с первыми неделями любого европейского языка, где на построение той же фразы требуется помнить пять формальных мелочей.

Правда, наконец, и в том, что китайский многое отдаёт на откуп контексту. Подлежащее регулярно опускается, если оно и так понятно. Число существительного чаще всего не выражается: 书 (shū) это и «книга», и «книги», и уточняется это только при необходимости. Не всякий глагол требует показателя вида, значительная часть фраз обходится без единого служебного слова. Внешне это и правда выглядит как речь без грамматики, особенно если слушать, не понимая.

И ещё одна честная оговорка. Классический письменный язык, на котором написана вся старая литература, устроен ещё более сжато, там опущено почти всё, что можно опустить, и понимание держится на контексте и знании традиции. Человек, заглянувший в такой текст с подстрочником, легко решит, что перед ним набор слов без связи. Связь есть, просто она не проговорена.

Грамматика в китайском не отсутствует, она переехала: из окончаний в порядок слов и служебные элементы. Учить её проще на старте и заметно труднее в середине пути, когда выясняется, что 了 ставится не всегда, а 把 не всегда можно, и объяснить это одним правилом никто не берётся.

Глава 4. Иероглифов десятки тысяч, и надо знать все

Разговор в поезде. Сосед узнаёт, что я преподаю китайский, и первым делом спрашивает цифру: «А сколько там иероглифов?» Я говорю, что в самых полных словарях больше восьмидесяти тысяч. Сосед делает лицо человека, которому подтвердили худшие опасения, и подводит итог: «Ну вот. Всё, вопрос закрыт».

Вопрос при этом даже не был открыт, потому что цифра, которую я назвал, к изучению языка отношения почти не имеет. Но звучит она внушительно и запоминается намертво. В разговорах фигурируют самые разные числа: пятьдесят тысяч, восемьдесят тысяч, сто тысяч. Все они по-своему верны и все одинаково бесполезны, потому что описывают не то, что человек думает.

Откуда взялось.

Источник у мифа честный, это словари. Китайская лексикографическая традиция древняя и на редкость дотошная. Первый большой словарь знаков был составлен около двух тысяч лет назад и содержал примерно девять с половиной тысяч единиц. Каждый следующий словарь включал предыдущий и добавлял к нему всё, что успело появиться, попасться в старых надписях или встретиться у одного-единственного поэта. К восемнадцатому веку большое императорское собрание насчитывало свыше сорока тысяч знаков. Современные компьютерные своды переваливают за восемьдесят тысяч.

Ключевое слово тут «включал предыдущий». Китайский словарь знаков это не список того, чем пользуются, а инвентарь всего, что когда-либо было написано. Туда входят древние формы, вышедшие из употребления две тысячи лет назад. Варианты написания одного и того же знака, отличающиеся одной чертой. Знаки, встречающиеся в одном древнем тексте и больше нигде. Редкие фамильные знаки, которые носит одна семья в одной провинции. Знаки для местных слов, существующие только в диалектной записи. Химические элементы, придуманные в девятнадцатом веке. Знаки, чьё значение никто уже не может восстановить, и они честно снабжены пометой «значение неизвестно».

Сравнение, которое ставит всё на место. Полный словарь английского языка содержит порядка полумиллиона слов, включая устаревшие и специальные. Значит ли это, что англичанин знает полмиллиона слов? Нет. Образованный носитель распоряжается несколькими десятками тысяч, а в бытовой речи ему хватает пары тысяч. Никого это не пугает, потому что мы понимаем разницу между словарём и человеком. С китайским эта разница почему-то теряется.

Есть и вторая причина, посерьёзнее. Мы бессознательно приравниваем иероглиф к слову. Раз восемьдесят тысяч знаков, значит, восемьдесят тысяч слов, и все надо выучить по отдельности, потому что подсказки в написании нет. Вот это допущение и есть настоящий источник ужаса, и оно неверно вдвойне.

Начнём с цифр, которые действительно что-то значат.

Государственный список наиболее употребительных знаков современного китайского языка включает порядка трёх с половиной тысяч единиц, разделённых на два уровня: около двух с половиной тысяч самых частотных и около тысячи частотных. Этот список составлялся не по вдохновению, а по подсчётам на больших массивах текстов, и он покрывает практически всё, что печатается в газетах и книгах.

Дальше начинается арифметика, ради которой стоило заводить разговор. Частотность знаков распределена крайне неравномерно. Примерно тысяча самых употребительных знаков покрывает около девяноста процентов обычного текста. Полторы тысячи дают около девяноста пяти процентов. Две с половиной тысячи подбираются к девяноста девяти. Каждая следующая тысяча приносит всё меньше пользы, и после четырёх тысяч прибавка измеряется десятыми долями процента.

Практически это значит вот что. Человек, знающий три тысячи знаков, читает газету, вывески, договор, переписку и современную прозу, спотыкаясь на редких именах собственных и специальных терминах. Не потому, что он выучил всё, а потому, что оставшиеся семьдесят семь тысяч знаков в этих текстах не встречаются. Никогда. Ни разу за всю жизнь читателя.

Носитель языка находится примерно в том же положении, что и вы с русскими словами вроде «камергер» или «ретирада». Выпускник китайской школы уверенно владеет тремя с лишним тысячами знаков. Человек с высшим образованием знает больше, тысяч пять, и часть из них узнаёт, но не напишет от руки. Специалист по древним текстам знает ещё больше, и это его профессия, ровно как знание старославянских форм это профессия филолога, а не общее требование к гражданину.

Теперь про допущение «один знак равен одному слову». Оно неверно, и неверно в очень выгодную для учащегося сторону.

Современный китайский язык преимущественно двусложный. Подавляющее большинство слов состоит из двух знаков, и знаки эти вы уже знаете по отдельности. Это превращает изучение лексики из зубрёжки в комбинаторику.

Возьмём знак 学 (xué, учиться). Из него растут: 学生 (xuéshēng, ученик), 学校 (xuéxiào, школа), 学习 (xuéxí, учиться), 大学 (dàxué, университет), 中学 (zhōngxué, средняя школа), 小学 (xiǎoxué, начальная школа), 同学 (tóngxué, соученик), 学期 (xuéqī, семестр), 数学 (shùxué, математика), 化学 (huàxué, химия), 文学 (wénxué, литература), 医学 (yīxué, медицина). Один выученный знак раскрывается в десятки слов.

Или 车 (chē, повозка, машина). 汽车 (qìchē, автомобиль), 火车 (huǒchē, поезд), 自行车 (zìxíngchē, велосипед), 出租车 (chūzūchē, такси), 车站 (chēzhàn, станция), 车票 (chēpiào, билет), 停车场 (tíngchēchǎng, парковка). Знак один, слов много, и каждое новое опознаётся почти без усилий.

Особенно наглядно это в терминологии. Русскому студенту-медику приходится отдельно учить латинско-греческие корни, потому что «гастрит» и «желудок» не связаны для него ничем. Китайская терминология в значительной части прозрачна для любого грамотного человека: 胃 (wèi) это желудок, 炎 (yán) это воспаление, вместе получается воспаление желудка. Слово «кислород» это 氧气 (yǎngqì), а «водород» 氢气 (qīngqì), и второй знак в обоих случаях 气 (qì, газ), так что принадлежность к классу видна сразу.

Отсюда странная на первый взгляд особенность. Китайский тяжело начинать и легко продолжать в части лексики. Первые полторы тысячи знаков даются потом и кровью, потому что каждый приходится ставить на пустое место. После этого рост словаря идёт быстро, потому что новые слова собираются из уже известных деталей, а незнакомый знак встречается всё реже.

Есть ещё один утешительный факт, о котором редко говорят. Знаки состоят не из произвольных линий, а из повторяющихся частей. Ключей, то есть смысловых элементов, около двухсот с небольшим, и они кочуют из знака в знак. Фонетических частей тоже ограниченное число. В результате знак из двенадцати черт запоминается не как двенадцать движений, а как две-три знакомые детали, поставленные рядом. Это разница между запоминанием случайного набора символов и запоминанием слова из знакомых слогов. Первые сто знаков поэтому даются мучительно, а тысячный уже почти не требует усилий: рука и глаз научились видеть структуру.

И последнее по этой части. Норматив стандартного экзамена по китайскому для иностранцев выстроен реалистично. Начальный уровень требует полутора сотен слов, второй около трёхсот, дальше счёт идёт на шестьсот, тысячу двести, две с половиной тысячи. Никаких восьмидесяти тысяч там нет и близко, потому что составители экзамена, в отличие от участников застольных разговоров, знают, чем пользуются живые люди.

Первое и главное: знаков всё-таки нужно очень много по сравнению с алфавитом. Три тысячи это не тридцать три буквы, и притворяться, будто разницы нет, глупо. Освоение письменности действительно требует нескольких лет регулярной работы, и это тот самый пункт, из-за которого китайский попадает в списки самых трудоёмких языков.