Эркинбой Маманазаров – Мифы о Китае (страница 1)

Эркинбой Маманазаров

Мифы о Китае

Введение

Представьте обычное застолье, человек шесть за столом. Кто-то упоминает, что сын пошёл на курсы китайского, и дальше начинается спектакль, который я видел столько раз, что могу подсказывать реплики.

Сначала кто-нибудь сочувственно качает головой: китайский невозможно выучить, там пятьдесят тысяч иероглифов и все надо запомнить. Сосед справа успокаивает: не так страшно, иероглиф это же картинка, надо просто представлять предмет. Третий вспоминает, что грамматики в китайском нет вообще, слова идут подряд, как придётся. Четвёртый произносит про «кризис», который по-китайски состоит из «опасности» и «возможности», и за столом наступает уважительная пауза, потому что мысль красивая. Дальше по расписанию идут собаки, Великая стена, которую видно из космоса, печенье с предсказанием и финальное «ну они же всё копируют».

Двенадцать утверждений за десять минут. Верным среди них окажется одно, в удачный вечер два, и почти наверняка не те, которые звучали увереннее всего.

Это не значит, что за столом сидят глупые люди. Обычно всё наоборот: это внимательные, начитанные взрослые, которые в своей профессии отличают факт от слуха с полуслова и не поверят на слово ни рекламе, ни знакомому. Но с Китаем срабатывает особый механизм, и прежде чем браться за конкретные заблуждения, стоит разобраться, почему он срабатывает так надёжно.

Причина первая, самая скучная: мы почти никогда не видим Китай своими глазами. Между нами и предметом всегда стоит посредник. Несколько веков это были миссионеры, купцы и посольские чиновники, люди образованные, но приехавшие с готовым вопросом и оттого нашедшие готовый ответ. Иезуиты, жившие при императорском дворе, писали в Европу подробные отчёты, и Европа читала их с восторгом. Просвещение сделало из Китая утопию разумного управления: страна, где чиновников набирают по экзаменам, а не по родству, где философ важнее жреца. Вольтер восхищался. Потом настроение переменилось, и в девятнадцатом веке из тех же примерно сведений собрали противоположную картину: застывшая империя, которая не движется и не меняется, вечное вчера. Ни первая картинка, ни вторая не были враньём. Просто каждая эпоха брала из отчётов то, что ей было нужно для разговора о себе.

Причина вторая: языковой барьер работает как фильтр с очень узкой щелью. О Франции или Италии мы при желании прочтём хоть местную газету, хоть форум автолюбителей. Китайский текст для большинства закрыт наглухо, поэтому сведения приходят через переводы, а до русского читателя часто через двойной перевод: сначала с китайского на английский, потом с английского на русский. На каждой пересадке что-то теряется, а что-то, наоборот, прибавляется. Особенно охотно прибавляются красивые подробности, которых в оригинале не было.

Причина третья, и вот она главная: Китай меняется быстрее, чем обновляются наши сведения о нём. Огромная часть того, что мы принимаем за миф, это просроченная правда. Кто-то узнал факт, факт был верным, а потом тихо перестал быть верным, но никто не прислал уведомления. «Китайское значит дешёвое» было почти бесспорным утверждением в девяностые годы. «Одна семья, один ребёнок» было законом, но закон отменили десять лет назад, а до отмены он касался далеко не всех. Человек, который повторяет это сегодня, не выдумывает, он просто цитирует справочник, изданный при другой жизни. Дальше вы увидите, что примерно треть мифов в этой книге устроена именно так.

Причина четвёртая арифметическая. Любая фраза, которая начинается со слов «китайцы обычно», описывает примерно каждого шестого жителя планеты. Людей в Китае почти вдвое больше, чем во всей Европе. От Харбина до Гуанчжоу почти три тысячи километров по прямой, и на этих трёх тысячах меняется климат, кухня, бытовая речь, темперамент, отношение к деньгам и к соседям. Харбинец ест пельмени и заедает чесноком, гуанчжоусец начинает утро с чая и корзинок на пару и считает северную еду грубоватой. Любое обобщение о полутора миллиардах человек истинно ровно настолько, насколько истинно обобщение «европейцы едят сыр». Формально да. Практически бесполезно.

Причина пятая неприятная, но её надо назвать. Китай удобен как зеркало. Он достаточно далеко, чтобы говорить о нём что угодно, и достаточно велик, чтобы в нём нашлось подтверждение любому тезису. Хотите поругать нашу расхлябанность, вот вам китайское трудолюбие. Хотите испугаться будущего, вот вам китайские технологии. Хотите успокоиться, вот вам история про то, что они всё равно только копируют.

Одни и те же факты обслуживают взаимоисключающие настроения, потому что нужны они не для понимания Китая, а для разговора о себе.И причина шестая, техническая: красивая история всегда быстрее точной. Про «кризис», который якобы состоит из «опасности» и «возможности», написано огромное количество мотивационных книг, эту мысль произносили с трибун и на корпоративных тренингах, потому что она отлично звучит и легко запоминается. Точное объяснение того, что означает второй знак в слове 危机 (wēijī, кризис), звучит гораздо хуже: оно требует минуты внимания и не годится для финала выступления. У правды в таких соревнованиях нет шансов, если её никто не защищает.

Она не защищает Китай. Я не собираюсь доказывать, что там всё прекрасно, и не буду умиляться цифрам роста. Она и не обличает Китай: список претензий, которые можно предъявить любой большой стране, вы прочтёте где угодно, а здесь другая задача. Политически острых сюжетов я по большей части не касаюсь, а там, где без них не обойтись, излагаю сухо и без оценок, потому что в этой книге разбираются заблуждения, а не позиции.Ещё она не учебник. Здесь не будет системного курса истории и полной грамматики китайского языка. Каждая глава посвящена одному утверждению, которое вы почти наверняка слышали, а может быть, и произносили сами.Устроены главы одинаково. Сначала я показываю, как миф звучит вживую, в реплике или сцене. Потом разбираю его происхождение: у большинства заблуждений есть автор, дата и вполне понятная причина появления. Потом излагаю, как обстоит дело в действительности. И обязательно, в каждой без исключения главе, есть раздел о том, что в мифе правда.Этот раздел для меня важнее остальных. Разоблачать легко и приятно, но почти всякий миф это правда, у которой отвалился контекст. Люди, которые говорят «китайцы много работают», не сошли с ума: они видели что-то настоящее, только описали это неточным словом и распространили на всех. Если выбросить их наблюдение целиком, мы заменим одну неправду другой, просто с обратным знаком. Поэтому зерно истины я буду называть честно, даже когда оно портит красивую композицию главы.

Китайские слова я привожу так: сначала знаки, потом чтение латиницей со значками тонов, потом перевод. Выглядит это как 危机 (wēijī, кризис). Читать латиницу вслух не обязательно, она нужна для тех, кому интересно, как это звучит на самом деле, а не в русской передаче.Там, где я не уверен в точной цифре, дате или имени, я пишу обтекаемо: «по разным оценкам», «к началу двухтысячных». Это не кокетство, а осознанный выбор. Выдуманная точность выглядит убедительнее честной приблизительности, и именно поэтому она опаснее: мифы о Китае размножаются, в частности, через уверенно названные несуществующие цифры. Я стараюсь не добавлять к ним новых.Главы можно читать подряд, а можно вразнобой, открывая ту, которая задевает лично вас. Они связаны, но не зависят друг от друга: если сюжет уже разбирался, я просто отошлю к нужному номеру, а не буду пересказывать заново.Последнее. Прочитав эту книгу, вы не станете специалистом по Китаю, и я на это не претендую. Изменится другое: у вас появится привычка притормаживать в тот момент, когда за столом произносят очередное уверенное утверждение о полутора миллиардах человек.Начнём с языка. Именно там мифов больше всего, и там же они самые упрямые.

Глава 1. Китайский язык невозможно выучить

Сцена, которую я наблюдал десятки раз. Первое занятие, группа взрослых людей, все пришли добровольно и заплатили деньги. Кто-то обязательно говорит вслух, как бы извиняясь заранее: «Вы только не обижайтесь, но я слышал, что китайский вообще невозможно выучить». Остальные согласно кивают, и в аудитории повисает такое смирение, будто мы собрались не на курс, а на длительное лечение с неясным прогнозом.

Ещё чаще эта фраза звучит там, где никто ничего учить не собирается. За столом, в очереди, в разговоре с коллегой. Она произносится с интонацией окончательного диагноза: китайский невозможно выучить, это язык не для нас, у них там всё устроено принципиально иначе. Дальше обычно следует история про знакомого, который два года учил и бросил, и это считается решающим доводом.

Заблуждение не просто популярно. Оно вшито в русский язык. Мы говорим «китайская грамота» о любой непонятной вещи, и никому не приходит в голову, что за этим выражением стоит какая-то реальность. Похожие обороты есть повсюду. Англичанин про непонятное скажет, что это для него греческий. Француз скажет, что это китайский. Немец тоже вспомнит китайский. Грек, что особенно приятно, скажет, что это для него звучит по-китайски. Каждый язык выбирает себе символ полной непроницаемости, и китайский лидирует в этом конкурсе с большим отрывом.