Эрина Дарк – Там, где кончается зима (страница 4)

— Зоран, — сказал он наконец. — Хозяин этого замка.

— Ты меня спас?

— Нашёл.

Мальчишка кивнул — так, будто это всё объясняло. Потом перевёл взгляд на камин, на дрова, на кружку с водой.

— Есть хочется, — сказал он.

Зоран принёс хлеба и сыра. Мальчишка сел — с трудом, держась за край лежанки, — и начал есть. Медленно. Аккуратно. Крошки собирал с одеяла и клал в рот. Зоран стоял у окна и смотрел. Сам он не ел — уже много веков не ел, — но смотреть на то, как ест другой, было странно. Почти болезненно. Почти приятно.

Когда мальчишка доел, снова поднял глаза.

— Тут ещё кто-то есть? Кроме тебя?

— Нет. Только я.

— А где все?

— Нет никого. Замок пустой.

Мальчишка обдумал это. Потом спросил:

— А почему ты живёшь один? Ты не любишь людей?

Зоран промолчал. Он не знал, как ответить. Правду? «Я чудовище, и люди боятся меня»? Слишком сложно. Слишком рано.

— Привык, — сказал он коротко.

Мальчишка кивнул. И больше не спрашивал.

---

Он остался.

Зоран не гнал его. Сказал: «Оставайся, если хочешь. Или уходи. Не держу». Мальчишка выслушал, кивнул и пошёл осматривать замок. Через час уже знал, где кухня, где кладовая, где колодец. Через день — помогал носить дрова. Через седмицу — сам топил камин в главном зале.

Звали его Тихон.

Странный ребёнок. Молчаливый. Спокойный. Не по годам серьёзный. Он не боялся темноты, не боялся высоты, не боялся Зорана. Даже когда однажды ночью, столкнувшись с ним в коридоре, увидел его глаза — чёрные, без белка, без зрачка, — не закричал. Не побежал. Только замер на мгновение, а потом сказал:

— У тебя глаза странные.

— Знаю, — ответил Зоран.

— Это навсегда?

— Да.

Тихон помолчал. Потом кивнул — так же, как в первый раз: будто всё понял и принял. И пошёл дальше по коридору. Спать.

Зоран долго стоял в темноте и смотрел ему вслед.

---

Шли годы. Тихон рос. Из худого мальчишки превратился в невысокого, но крепкого юношу с сухими, точными движениями и спокойным, внимательным взглядом. Взял на себя хозяйство — то, что имелось в замке. Счета. Припасы. Дрова. Инструменты. Зоран не просил. Тихон делал сам.

Он оставался единственным, кто не боялся. Единственным, кто говорил с Зораном как с человеком. Не как с господином — хотя со временем стал называть его так, — но без дрожи, заискивания или подобострастия. Однажды Зоран спросил:

— Ты не хочешь уйти? В деревню, к людям? Там жизнь. Там девушки. Здесь — только я и леса.

Тихон подумал.

— Может, когда-нибудь, — ответил он. — Но пока — здесь. Ты меня спас. Я помню.

Зоран ничего не сказал. Однако в тот вечер ушёл в лес и вернулся с двумя кабанами вместо одного. Тихон, увидев добычу, только хмыкнул и пошёл точить ножи.

---

Ей сравнялось лет шестнадцать, когда Тихон привёл её в замок. Худая, глазастая, в рваном платке. Пальцы в муке — пекла на кого-то, пока могла. Теперь печь стало не для кого. Деревня, откуда она родом, вымерла от мора. Осталась одна.

Тихон увидел её на торгу в соседнем селе — продавала последнее, что имелось: глиняный горшок и две деревянные ложки. Он купил у неё ложки. Потом заговорил и привёл.

— Это Божена, — сказал он Зорану, когда они стояли в главном зале — он, она и хозяин замка. — Ей некуда идти. Я сказал, что у нас есть место.

Зоран посмотрел на неё. Худая. Глаза затравленные. Пальцы теребят край платка. Однако стоит прямо. Не прячется за спину Тихона. Ждёт.

— Пусть живёт, — сказал он.

Божена выдохнула — шумно, с облегчением. И тут же спросила:

— Где тут у вас кухня?

Тихон улыбнулся одними глазами. Зоран молча указал направление. Божена кивнула и пошла. В тот же вечер из кухни впервые за много лет потянуло печным дымом и свежим хлебом.

Она взялась за хозяйство с той же спокойной, уверенной хваткой, с какой Тихон когда-то взялся за счета. Кухня ожила. Кладовая наполнилась припасами. По вечерам в главном зале горел камин, и у огня сидели двое — Тихон и Божена. Иногда к ним присоединялся Зоран. Не ел, не пил, просто сидел в кресле и слушал, как они разговаривают.

Спелись. Два одиночества. Две похожие судьбы. Оба — сироты, оба — пережившие потерю, оба — нашедшие дом там, где дома не должно было быть.

Примерно через пять лет Тихон подошёл к Зорану после ужина. Божена гремела посудой на кухне. Тихон мялся — непривычно для себя, — потом сказал:

— Мы с Боженой... того. Жениться хотим.

Зоран посмотрел на него. На сухое, серьёзное лицо. На то, как он сжимает и разжимает пальцы, ожидая ответа. И кивнул.

— Хорошо.

Больше никто ничего не сказал. Вечером Божена поставила на стол перед Зораном миску с горячим супом — как ставила всегда, каждую трапезу. Он, как обычно, не притронулся. Однако в этот раз поднял кружку с водой и сделал глоток. Просто чтобы сделать что-то и разделить с ними этот вечер.

Тихон улыбнулся в усы. Божена громыхала посудой чуть тише обычного.

Через год после свадьбы Вера родилась в метель — такую, что стены замка дрожали от ветра, а снег забивался в щели ставен и лежал на подоконниках белыми горками. Божена рожала тяжело, двое суток. Тихон не отходил от двери. Зоран ушёл в лес, потому что не мог сидеть сложа руки. Вернулся с оленем, бросил тушу у порога кухни и молча встал у окна. Ждал. Когда из-за двери донёсся первый крик — тонкий, требовательный, — Тихон выдохнул и сполз спиной по стене. Зоран не обернулся, однако плечи его чуть опустились. Через час Божена, бледная, уставшая, но счастливая, позвала их. Тихон вошёл первым. Зоран остался в дверях. Девочка лежала у матери на руках — крошечная, краснолицая, с тёмным пушком на макушке. Она не плакала. Смотрела.

Вера росла при замке и не знала другого дома. Первые шаги сделала по каменным плитам главного зала. Первые слова — «папа», «мама», «дядя». «Дядей» она назвала Зорана, когда ей минуло два года. Тихон поправил: «Это господин, дочка». Однако Вера уже не слушала. Бежала к Зорану, хваталась за его сапог и требовала, чтобы он поднял её к окну — смотреть на гряды. Он поднимал. Молча. Бережно. Ставил на подоконник и стоял рядом, пока она прижималась носом к холодному стеклу и разглядывала заснеженные склоны.

Когда ей исполнилось пять, она спросила:

— А почему ты никогда не ешь с нами?

— Не хочу, — ответил Зоран.

— А почему у тебя глаза иногда чёрные?

— Потому что я злюсь.

— На кого?

— На тех, кто приходит без спроса.

Вера подумала и кивнула. Её этот ответ устроил.

В семь научилась читать — Тихон учил её по старой книге, которую Зоран привёз из долины. В десять — стрелять из лука. В двенадцать — спорить с отцом так, что тот только разводил руками. В четырнадцать впервые топнула ногой перед Зораном и потребовала, чтобы он перестал сидеть в темноте и вышел к столу. Он не вышел. Но и не сердился.

Когда ей сравнялось шестнадцать, она увидела, как Зоран смывает кровь с рук у колодца. Кровь была звериной — он только что освежевал кабана. Вера подошла, заглянула в ведро и спросила:

— А ты правда чудовище? Как говорят в деревне?

Зоран выпрямился, вытер руки о рубаху и посмотрел на неё. Молчал долго.