Эрина Дарк – Там, где кончается зима (страница 3)

Зоран кивнул. Легче не сделалось.

---

Слухи ползли.

Бабы у колодца уже не просто шептались — спорили. Одни твердили: «Чудо, Бог отвёл». Другие: «Не бывает таких чудес, что-то тут нечисто». Мужики вспоминали, как он умирал, — все видели раны. Теперь — ни шрама.

Священник пришёл на десятый день. Старый, сухой, с бегающими глазами. Долго говорил с Ратко, потом с другими воинами. Зорана избегал. Однако однажды вечером подошёл к костру и сел напротив.

— Бог отвёл тебя от смерти. Однако человек не возвращается из могилы просто так. Ты знаешь, почему жив?

— Нет.

— И я не знаю. Зато знаю другое: если бы Господь воскресил тебя, ты остался бы прежним. А ты другой. Люди говорят. Я слушаю.

Слова «бес» он не произнёс. Оно уже висело в воздухе.

Зоран ничего не ответил. Священник посидел ещё немного, поднялся и ушёл.

---

Через две ночи Ратко нашёл его перед рассветом у кромки леса, куда Зоран уходил всё чаще. Старый воин выступил из темноты один, без факела, без меча. Лицо серое, будто земля.

— Зоран. Мы должны понять. Ты ещё человек?

За спиной Ратко, в отдалении, стояли остальные. Гордей. Мирко. Добромир. С топорами, с крестами. Со взглядами, полными страха и решимости.

— Я не знаю, — ответил Зоран.

— Мы нашли оленя. У ручья. Горло разорвано. Кровь выпита.

Он смотрел на них. На Гордея, учившего рубить с двух рук. На Мирко, хранившего его меч. На Добромира — вместе попадали в первую засаду. И на Ратко. Старый Ратко, заворачивавший его в саван и плакавший.

Можно было сказать: «Я никому из вас не сделал зла. Я всё ещё тот, кого вы знали». Это ничего бы не изменило. Они уже решили. Страх решил за них.

— Уходи, — вымолвил Ратко. Голос сорвался. — Уходи сейчас. Пока мы не совершили того, чего себе не простим.

Зоран развернулся и пошёл.

За спиной молчали. Кто-то всхлипнул. Кто-то выронил топор. Никто не окликнул, никто не бросился следом. Только тишина — страшнее любого крика.

Шёл через лес, через поле, через овраги. Кожа горела — солнце уже поднималось, а он слишком долго пробыл на свету. Боль, впрочем, держалась где-то далеко, почти неощутимой. Внутри разрасталось другое. Пустота. Холод. И глухое понимание: всё потеряно. Снова.

Люди узнавали.

Не сразу. Не в первый день и не во второй. Но неизбежно.

Он поселился в глухой деревне, затерянной в распадке между холмов. Представился бывшим воином, ищущим покоя. Ему поверили — тогда ещё верили. Дали избу на отшибе, позволили охотиться в общих угодьях. Помогал чем мог: крыл крыши, рубил дрова, чинил телеги. Работал молча, брал плату едой, которую потом украдкой закапывал в лесу или скармливал бродячей собаке.

Всё ещё надеялся, что сумеет жить среди людей. Что еда когда-нибудь обретёт вкус. Что сердце когда-нибудь забьётся чаще. Что солнце перестанет жечь.

Не перестало.

Первой заметила знахарка — сухонькая старуха с цепкими, выцветшими глазами. Пришла лечить простуду и ушла, не проронив ни слова. А наутро вся деревня уже знала: у него нет жара, нет озноба, нет даже обычного румянца. Кожа холодная, как у покойника. Сердце бьётся так редко, что не сосчитать.

Ушёл оттуда сам, не дожидаясь, пока за ним придут.

Вторая деревня встретила настороженно. Третья — с открытой враждебностью. В четвёртой попытался устроиться иначе: не скрывался, нанялся в ночную стражу, работал только в темноте. Люди всё равно замечали. Всегда находился кто-то, кто видел слишком много. Кто слышал, как он уходит в лес и возвращается с кровью на рукаве. Кто подмечал, что за десять лет Зоран не постарел ни на день.

Больше не пытался жить среди людей. Они всё равно встречались. Редко. Случайно. В лесу, на дорогах, у перевалов.

Один раз набрёл на телегу, застрявшую в снегу. Возница — пожилой, седобородый — ругался на лошадь, та не шла. Зоран молча упёрся плечом в борт, вытолкнул повозку из сугроба. Возница благодарил, предлагал ночлег. Он отказался. Однако наутро, когда проходил мимо той деревни, его уже ждали. Возница рассказал соседям: «Приходил какой-то, телегу вытолкнул одной рукой, а глаза — тёмные, будто звериные». Не гнали. Смотрели так, что ушёл сам.

Другой раз — через много лет, в другом месте — заночевал на постоялом дворе. Хозяин, толстый и добродушный, налил похлёбки. Зная, что еда не пойдёт, Зоран сослался на пост. Хозяин кивнул, однако дочь его, девочка лет двенадцати, весь вечер не сводила с гостя глаз. А перед сном спросила громким шёпотом: «Папа, а почему у этого дяди совсем холодные руки? Я случайно коснулась». Ушёл затемно, не дожидаясь рассвета.

Третий случай — в горном селении, где удалось помочь отбиться от волков. Волки ушли, люди выжили. Его благодарили, жали руки, ставили выпивку. Через три дня он услышал, как те же люди шепчутся за спиной: «Он же мёртвый был, а теперь живой. Так не бывает. Это не к добру». И снова — косые взгляды, перекрестия за спиной, закрытые ставни. Ушёл и оттуда.

Он не винил их. Они не могли понять. Он сам не понимал.

Так шли годы. Десятилетия. Века. Кочуя от одного края к другому, нигде не задерживаясь подолгу, Зоран всюду наблюдал одно и то же: сперва — любопытство или благодарность, потом — недоумение, потом — страх. Научился уходить раньше, чем страх перерастал во вражду. Научился не привязываться. Научился не надеяться.

Северные лесистые гряды выбрал просто потому, что там почти не было людей. Старая крепость на отдельном отроге стояла пустой уже давно. Крыша провалилась, ворота висели на одной петле, во дворе выросли деревья. Вошёл, прошёлся по залам, вдохнул запах пыли и заброшенности. И остался.

Здесь его никто не боялся. Потому что здесь никого не было.

Глава первая

Зима на лесистых грядах стояла лютая. Снег лежал глубоко, а в заносах у склонов и в оврагах поднимался в рост человека и выше. В такую пору зверьё уходило ниже, к долинам, и Зорану приходилось забираться далеко от крепости, чтобы найти добычу. Он шёл по следу оленя — старого, хромого, отбившегося от стада, — когда ветер переменился.

Запах ударил в ноздри — слабый, едва различимый. Человеческий. Живой. И ещё — страх. Густой, вязкий, смешанный с холодом.

Зоран остановился. Олень уходил на восток, но думал он уже не о нём. Развернулся и пошёл на запах. Снег скрипел под сапогами. Ветви елей, отяжелевшие от снега, задевали плечи, осыпая ледяной крупой. Он не замечал. Шёл, ведомый чутьём, которое за долгие века сделалось острее человеческого. Страх. Запах страха. Горелый миндаль — таким он чуялся ему теперь. Так пахли все, кто боялся.

Мальчишка лежал под старой сосной. Скорченный. Закоченевший. В рваном тулупчике не по размеру — рукава закатаны, подол до колен, — и босой. Один сапог валялся рядом, второй отсутствовал вовсе. Руки он сунул в рукава крест-накрест, колени подтянул к подбородку, но всё равно замёрз так, что губы посинели, а ресницы покрылись инеем. Лет семь. Может, восемь. Худой — ключицы торчат, запястья тонкие, как ветки.

Зоран опустился на корточки. Прислушался. Сердце билось — слабо, неровно, однако билось. С таким сердцем не живут долго. С таким сердцем умирают в снегу, под сосной, в полусотне шагов от случайной звериной тропы.

Стянул с себя плащ — тяжёлый, подбитый мехом, — и укутал найдёныша. Тот не пошевелился. Даже не вздрогнул. Зоран поднял его на руки. Лёгкий. Почти невесомый. Такой, что страшно сжать сильнее — вдруг сломается.

До крепости добрался быстро, не чувствуя ни холода, ни тяжести. Толкнул дверь плечом, вошёл в тёмный зал. В камине ещё теплились угли с прошлого вечера. Опустил мальчишку на лежанку у огня, раздул пламя, подбросил дров. Стянул с него мокрый тулупчик. Растёр закоченевшие руки и ноги — осторожно, стараясь не повредить обмороженную кожу. Мальчишка не просыпался. Дышал часто, поверхностно, но дышал.

Зоран принёс воды, нагрел на огне, смочил тряпицу и приложил ко лбу. Жар уже поднимался. Он видел это по тому, как розовели щёки, как учащалось дыхание. Знал, что будет дальше: горячка, бред, метания. Видел такое не раз. Иногда выживали. Чаще — нет.

Сидел у лежанки всю ночь. Менял тряпицу. Слушал дыхание. Когда мальчишка начинал метаться и стонать, придерживал его за плечи и ждал, пока приступ пройдёт. Он не молился. Давно разучился. Просто сидел и ждал.

Под утро больной затих. Жар спал — не совсем, но достаточно. Дыхание выровнялось. Зоран поднялся, размял затёкшие плечи и пошёл к двери. У порога обернулся. Мальчишка спал. Живой.

Вышел во двор. Снег перестал. Небо на востоке розовело, обещая ясный день. Постоял у колодца, глядя на лесистые гряды, потом вернулся в крепость.

Мальчишка очнулся через два дня. Зоран как раз менял тряпицу у него на лбу — жар ещё держался, хотя уже не такой сильный. Тот открыл глаза. Серые. Ясные. Совсем не детские. Уставился на хозяина крепости — долго, молча.

— Пить, — прошептал он.

Зоран поднёс кружку к его губам. Мальчишка пил — жадно, захлёбываясь, — и не сводил с него глаз. Напился, отдышался и спросил:

— Где я?

— В замке, — ответил Зоран. — Я тебя в лесу нашёл. Ты замерзал.

Мальчишка помолчал, переваривая. Потом спросил:

— Ты кто?

Зоран не ответил сразу. Ждал. Сейчас. Вот сейчас мальчишка поймёт. Увидит что-то в его лице, в глазах, в том, как он двигается. И испугается. Как все.

Мальчишка не испугался. Он смотрел — спокойно, серьёзно, — и ждал ответа.