Эрина Дарк – Там, где кончается зима (страница 2)

— А как ты тогда живой?

Воевода помолчал. Мальчишка смотрел снизу вверх — любопытно, без страха.

— Я ещё сам не понял.

Тот кивнул — будто ответ его вполне устроил.

— Я тоже воином буду. Как вырасту.

— Воин — это хорошо. Только не умирай.

Мальчишка рассмеялся. Шутки он не понял.

---

К полудню прискакал Ратко.

Зоран услышал стук копыт издалека и вышел за околицу. Из-за леса вылетели пятеро всадников. Впереди — старый, седоусый, с перебинтованным плечом. Конь под ним всхрапывал, усталый после долгой скачки.

Ратко осадил скакуна, спешился. Шёл медленно, тяжело. Остановился в двух шагах. Смотрел долго. На лицо. На чистую, без единой царапины кожу. На одежду, под которой не осталось ран.

— Я своими руками заворачивал тебя в саван. Видел рану от копья. Видел, как ты не дышал. Два дня мы везли тебя. Два дня ты был мёртв. А теперь стоишь тут.

— Стою. Здрав будь, Ратко.

Старый воин шагнул вперёд и сгрёб его в объятия — крепко, до хруста, по-медвежьи. Пахло от него конским потом, дымом и кожей доспехов. Зоран ответил, и в груди что-то дрогнуло. Сердце? Нет, оно теперь билось слишком редко. Что-то иное. Может, память о том, каково это — быть живым.

— Как? — спросил Ратко, отстраняясь. — Как ты выбрался?

— Выкопался. Очнулся в земле — и выкопался. Сам не знаю, почему живой. Может, Бог отвёл.

Ратко перекрестился. Взгляд, однако, остался цепким — как всегда у старого воина перед битвой.

— Потом расскажешь. А пока — поехали. Дружина ждёт. Твои люди. Они должны увидеть тебя.

---

Стан встретил тишиной.

Два десятка воинов — измотанных, залатанных, но живых — стояли у шатров. Никто не кричал, не бежал обниматься. Воины — не бабы. Они просто встали, когда он въехал, и молча смотрели.

Зоран спешился. Обвёл их взглядом. Гордей — здоровенный, с вечно сломанным носом. Мирко — юнец, которого воевода учил держать меч. Добромир — молчаливый, угрюмый, с седыми прядями в тёмной бороде.

— Воевода, — сказал Гордей и шагнул вперёд. — Вернулся.

— Вернулся.

И всё. Обступили, хлопали по плечам, по спине, ощупывали — живой, настоящий. Кто-то сунул в руки меч — его собственный, тот самый, с которым он пал.

— Сохранили, — сказал Мирко. — Ждали.

Зоран взял оружие. Рукоять легла в ладонь как родная. Провёл пальцем по лезвию — на коже осталась тонкая алая полоска. Кровь. Он смотрел, как она выступает, и не чувствовал боли. Только холод.

— Воевода, ты порезался! — Мирко схватил его за руку, потянул к свету. — Надо перевязать, сейчас я…

Осёкся. Уставился на палец. Кровь уже остановилась. Ранка на глазах стягивалась, бледнела, исчезала. Через несколько редких ударов сердца не осталось и следа.

Мирко поднял глаза. В них стояло непонимание.

— Ты… как это?

Зоран отдёрнул руку.

— Царапина. Показалось.

Развернулся и пошёл к шатру. За спиной молчали. Спиной он чувствовал взгляды — долгие, тяжёлые, — но не оборачивался.

Внутри оказалось темно. Сел на лежанку, вытянул ноги, закрыл глаза. Пореза не было. Потрогал палец — ничего.

---

Вечером жгли костёр. Вспоминали павших. Пили мёд.

Зоран сидел в кругу, плечом к плечу, как раньше. Ему тоже налили. Принял кружку, сделал глоток. Мёд удался хороший — густой, терпкий, душистый. Вкуса не оказалось. Совсем. Вода. Пустота. Отставил питьё и больше к нему не притрагивался.

Разговоры текли своим чередом. Всплыло имя Милавы. Кто-то из молодых, уже хмельной, выкрикнул:

— А помните, как она воеводу перед тем походом провожала? До ворот шла, за стремя держалась...

Зоран поднял голову. Гомон смолк. Все смотрели на него — кто с сочувствием, кто с неловкостью. Ратко опустил взгляд.

Воевода ничего не сказал. Повертел в пальцах пустую кружку.

Пьяный ещё что-то хотел добавить, но осёкся под чужим локтем.

Тишина стояла долгая. Потом Ратко, не поднимая глаз, проговорил глухо:

— Он за неё сполна взял.

Зоран поставил кружку на землю, поднялся и отошёл от костра — туда, где свет уже не доставал.

---

Ночью, когда стан заснул, он вышел в лес.

Ноги несли сами. Луна светила ярко, снег хрустел под сапогами. Остановился у замёрзшего ручья.

Жажда. В горле пересохло так, будто он не пил несколько дней. Наклонился, зачерпнул воды, выпил. Легче не стало. Сухость лишь усилилась, потянула изнутри.

Шорох. Олень. Молодой, с бархатными рогами. Стоял на том берегу и смотрел.

Жажда внутри взревела. В глазах потемнело.

Как бросился — не помнил. Как перемахнул через ручей — тоже. Помнил только удар — тело в тело, — потом горячую кровь на губах, на языке, на горле. И как жажда наконец отступает, сменяясь сытостью. Первой за всё время.

Когда пришёл в себя, олень был мёртв. Горло разорвано. Вокруг — лужа, чёрная в лунном свете. Зоран сидел над тушей, перепачканный, и разглядывал собственные руки. На пальцах — длинные, тёмные, почти чёрные когти. Они медленно втягивались обратно, исчезая под кожей. Дыхание — рваное, неровное. Попытался вдохнуть глубже — воздух застревал где-то в горле.

Отполз. Прислонился спиной к дереву. Закрыл глаза. Просидел так до рассвета. Когда небо на востоке порозовело, поднялся, отёр лицо снегом и пошёл обратно в стан.

Никто не должен был узнать.

Люди, однако, замечали.

Сперва мелочи. Бабы в деревне судачили: воевода-то не ест ничего, а жив. Добромир, ходивший с ним в дозор, рассказал кому-то, что Зоран всю ночь просидел у костра, не смыкая глаз, а наутро оставался бодр, будто выспался. Мирко — тот, что видел исчезнувшую рану, — помалкивал, однако взгляд его сделался другим: осторожным, изучающим.

Ратко спросил однажды вечером, когда они остались вдвоём:

— Ты не ешь. Совсем. Я следил.

Зоран промолчал.

— И не спишь. Я по ночам встаю — ты лежишь с открытыми глазами. — Он запнулся. — Ты что-то скрываешь. Я не знаю, что. Но я вижу. Все видят. Просто молчат. Пока.

— Я сам не понимаю. Я умер. А теперь жив. Только иначе. Еда не идёт. Сон не берёт. Раны заживают мгновенно. А ночью… — он осёкся, — ночью меня тянет в лес. Я не знаю, кем стал.

Ратко долго молчал. Потом выговорил:

— Ты всё ещё ты. Наш воевода. И пока ты не навредил никому из своих — я с тобой.