Эрина Дарк – Там, где кончается зима (страница 1)
Эрина Дарк
Там, где кончается зима
Пролог
Смерть вошла под рёбра. Копьё ударило наискось, вгрызлось туда, где кольчуга оставляла тело открытым. Он ещё держался на ногах, когда второе вошло в спину, а удар древком под колени швырнул его наземь. Мёрзлый дёрн жёстко встретил лицо.
Вокруг орали. Лошади ржали надсадно, с присвистом. Железо визжало о железо. Звуки долетали сквозь водяную толщу — глухие, искажённые, потерявшие резкость. Он лежал на боку, прижимаясь щекой к снегу, и смотрел, как чужие сапоги месят красный наст. Своя кровь, чужая — всё перемешалось.
Где-то далеко, за пеленой подступающей темноты, билась мысль. Не о себе. О ней.
Милава. Он не успел. Опоздал на целую жизнь.
Совсем ещё юный воин — считай, мальчишка — склонился над ним, занося меч для последнего удара. Лицо у парня выбелило до костей, рот перекосило. Страх держал его даже сейчас, когда враг уже лежал распластанным на земле.
Удар плашмя по голове обрушил сознание в черноту.
Тишина.
Земля отдавала прелью и чем-то кислым. Темнота сгустилась такая плотная, что её можно было трогать, — и она трогала в ответ. Холодная. Влажная. Обволакивающая.
Он разомкнул веки. Взгляд не поймал ни проблеска — только мрак, только тяжесть со всех сторон: сверху, снизу, справа, слева. Земля. Тело покоилось в земле.
Пальцы загребли горсть сухого крошева. Труха. Листья? Истлевший саван? Похороны стёрлись из памяти. Между последним ударом и этим пробуждением зиял провал. Сколько минуло — день? неделя? — неизвестно.
Воздуха не осталось. Задохнуться не получалось.
Руки задвигались сами — сперва в стороны, потом вверх. Пальцы скребли, ломали ногти, разгребали слежавшийся грунт. Он рыл. Без мыслей. Без страха. Одно глухое, животное: вверх.
Когда первый глоток морозного воздуха прорвался в лёгкие, облегчения не пришло. Только холод. Только острая, режущая ясность ночного неба — чужого, равнодушного, засыпанного звёздами.
Сел среди развороченной могилы и долго разглядывал свои руки. Землю под ногтями. Бледную, неестественно белую кожу.
Что-то было не так.
Дышалось без нужды — по привычке. Сердце билось редко, глухо, с долгими провалами, будто забывало о своей работе. Холод земли, из которой он только что выбрался, не ощущался. Совсем.
Поднялся. Замер. Могила виднелась одна — отдельная, не братская. Кто-то похоронил его. Свои? Дружина? Те, кто выжил?
Память молчала.
Пошёл. Ноги несли сами — через лес, через овраги, вдоль замёрзшего ручья. Дороги он не знал, но знал другое: надо идти.
Деревня вывернулась из-за холма вся сразу — полтора десятка дворов, церквушка с покосившимся крестом, дым из труб. Зоран замер на опушке. В голове стоял глухой, далёкий звон, будто после сильного удара. Как добрался — память утаила. Сколько шёл — тоже. Лес, поле, снова лес — всё слиплось в бесконечную серую ленту.
У околицы возились ребятишки — лепили снежную бабу. Баба выходила кривая: угольные глаза, нос-сучок. Мальчишка лет семи катал ком, пыхтел, падал в сугроб, вскакивал, снова катил. Девочка поменьше прилаживала руки-ветки. Беглеца не замечали.
Стоило шагнуть из-под деревьев — мальчишка вскинул голову, хотел крикнуть и осёкся. Ком выпал из рук.
— Дядька… ты чей?
Зоран разлепил губы. Голос не слушался. Выдавил хрипло:
— Пить.
Девчушка метнулась к ближней избе, заколотила в дверь. Мальчишка застыл столбом, разглядывая изодранную одежду, бурые пятна, землю в волосах и пробитую в нескольких местах кольчугу.
Дверь распахнулась. На пороге встала грузная женщина в тёмном платке, рукава закатаны по локоть.
— Батюшки… да на тебе ж лица нет!
Подхватила под локоть — крепко, по-хозяйски — и втащила в избу. Сопротивления он не оказал.
Внутри пахло печным дымом, сушёными травами и кислым молоком. Хозяйка усадила гостя на лавку, сунула в руки кружку. Тот выпил. Вода отдавала колодезной стылостью.
— Ты чей будешь-то? — Она разглядывала пришельца. — Воин? Вижу, кольчуга. Откуда?
— Воевода. Зоран. Княжьей дружины.
Женщина замерла. Медленно перекрестилась.
— Зоран… Да мы ж тебя уж отпели. Ратко сказывал — убили. До смерти. Всех созывали, хоронили…
Он поднял глаза. Взгляд тяжёлый, усталый до дна.
— Значит, не до смерти.
Она перекрестилась ещё раз и отошла к печи. Гремела горшками, резала хлеб, двигала к нему миску с дымящейся кашей. Пар поднимался густой, пахло пшеном и маслом.
— Ешь. Набирайся сил.
Воевода взял ложку. Зачерпнул. Поднёс ко рту. Замер. Запах был — хлебный, тёплый, маслянистый. Во рту — ничего. Песок пополам с золой. Прожевал с трудом, попытался проглотить — желудок сжался, выталкивая обратно. Закашлялся, зажал рот рукой.
— Что? — обернулась хозяйка. — Не по нраву?
— Живот скрутило. С дороги.
Женщина покачала головой, забрала миску.
— Ну, бывает. Ты тогда хоть хлеба пожуй. Хлеб завсегда идёт.
Взял ломоть. Откусил. Всё та же безвкусная масса. Держал во рту, пока женщина не отвернулась к печи, и незаметно выплюнул в ладонь. Сунул в карман.
Через час изба набилась людьми. Весть о воскресшем воеводе облетела деревню быстрее пожара. Приходили мужики, бабы, старики. Смотрели. Качали головами. Кто-то крестился, кто-то лез обниматься. Зоран терпел. Отвечал коротко, не глядя в глаза.
— Как выжил-то?
— Сам не понял.
— А мёртвый был?
— Был.
— А теперь?
— Стою.
К вечеру изба опустела. Добрава ушла к соседке — дать гостю покой. Он остался один. Сидел, привалившись спиной к тёплой печи, и смотрел в оконце. Снаружи наливалось чернотой. Где-то далеко выли волки.
Стянув рубаху — ту, что дала хозяйка, чистую, пахнущую сундуком, — Зоран осмотрел себя. Грудь. Живот. Рёбра. Ни шрамов. Ни ран. Ни синяков.
Память сохранила всё: как вошло копьё, лицо того мальчишки, само падение. Боль — такой силы, что мир выцвел до белизны. Теперь не болело ничего.
Поднял руку, провёл пальцем по запястью. Пульс присутствовал. Редкий, глухой, с долгими провалами. Между ударами проходило столько времени, что он успевал сделать несколько вдохов.
Одевшись, он лёг. Сна не шло. Лежал с открытыми глазами и слушал, как скрипят половицы, потрескивает печь, шуршит снегом ветер. В голове крутилось одно: «Почему я жив? Кто меня вернул? Зачем?»
---
Наутро вышел во двор. Солнце только поднималось — зимнее, неяркое. Подставил лицо лучам, и кожу обожгло, будто крапивой провели. Поморщившись, шагнул в тень.
Раньше дневное светило не жгло. Прежде он любил стоять на утреннем ветру, подставив лицо небу.
У колодца судачили бабы. Увидели — примолкли. Зоран кивнул и прошёл мимо. За спиной возобновился шёпот: быстрый, взволнованный, неразборчивый. Тон без враждебности. Скорее изумлённый. «Ты глянь, живой…»
Обошёл деревню по краю, держась теневой стороны. У околицы вчерашний мальчишка снова катал снежный ком. Увидел — не испугался. Подбежал.
— Дядька-воевода! А правда, что тебя убили?
— Правда.