Эрина Дарк – Там, где кончается зима (страница 6)

— Ещё нет. Но будет просить.

Зоран хмыкнул — коротко, без веселья.

— Твой муж любую бродяжку готов приютить.

— Как и ты когда-то, — ответила Божена.

Нож замер в его руке. Он поднял голову, посмотрел на неё через плечо. Она встретила его взгляд спокойно — так, как умела только она.

— Пусть остаётся, — сказал он наконец.

Божена выдохнула.

— Спасибо.

Зоран вернулся к работе.

Лезвие вошло в плоть, отделяя шкуру от мяса. Божена ещё постояла немного, потом развернулась и пошла к двери.

Лада ещё долго сидела в снегу, не в силах подняться. Сердце колотилось где-то в горле. Вот он какой. Хозяин. Тот, о ком в деревне шептались: «проклятый», «не человек», «ночной пёс». Думала — сказки. Оказалось — правда.

Вечером Вера зашла в людскую. Лада сидела на лавке, закутавшись в одеяло, и смотрела в одну точку.

— Ты чего? — спросила Вера.

— Я его видела, — прошептала Лада. — Хозяина. У него глаза... чёрные. Совсем. Я думала — помру от страха.

Вера села рядом, вздохнула.

— У него глаза чёрные, когда он злится или с охоты возвращается. Это пройдёт. Он не страшный.

— А если он меня... — Лада запнулась, — если он...

— Не тронет, — перебила Вера. — Он никого не трогает. Ты в замке живёшь, под его кровом. Он за тебя отвечает. Поняла?

Лада кивнула, однако страх никуда не ушёл. Засел глубоко, под сердцем, как заноза.

Шли дни. Лада работала — помогала Божене на кухне, носила воду, мыла полы, чистила печи и камин в главном зале. Делала всё молча, старательно, не поднимая глаз. С Верой постепенно сблизилась — та была громкой, дерзкой, ничего не боялась, и Лада тянулась к ней, как росток к свету. При виде Зорана, однако, по-прежнему замирала. Вжимала голову в плечи. Старалась стать незаметной. Если он проходил мимо — отступала к стене и ждала, пока шаги стихнут. Если заговаривал с ней — отвечала односложно, не поднимая глаз. Если просто смотрел в её сторону — пальцы начинали дрожать.

Однажды вечером, когда они с Верой сидели в людской и чинили бельё, Лада спросила тихо:

— А ты... ты совсем его не боишься? Совсем-совсем?

Вера отложила иголку. Задумалась.

— Знаешь, — сказала она медленно, — я выросла здесь. Для меня он — часть дома. Как стены. Как лес. Я знаю, что он может убить. Видела, как охотится. Но знаю и другое: он никогда не делал мне больно. Никогда не делал больно маме или папе. Спас моего отца, когда тот был мальчишкой. Дал нам кров. Защищает замок. Можно ли бояться того, кто тебя защищает?

Лада молчала.

— Я тоже хочу так, — вымолвила она наконец. — Не бояться. Но не могу. Вижу его глаза — и всё. Ноги подкашиваются.

— Может, со временем пройдёт, — сказала Вера. — Просто привыкнешь.

Лада покачала головой. Она не верила, что к такому можно привыкнуть. Однако в глубине души ей очень хотелось, чтобы Вера оказалась права.

Глава вторая

Время в крепости текло медленно, как всегда зимой. Снег заметал двор, ветер выл в трубе, Божена гремела горшками на кухне, Тихон проверял счета и ворчал, что дров уходит больше обычного. Вера ссорилась со Златом и мирилась через час. Лада старалась не попадаться Зорану на глаза и украдкой наблюдала за Верой — как та смеётся, как командует, как ничего не боится.

А Зоран жил, как жил всегда. Охотился. Читал книги — те, что скопились за века. Иногда стоял у окна и смотрел на лесистые гряды. Иногда спускался в Норову Гору — редко, по необходимости. Люди привыкли к тому, что господин из крепости время от времени появляется в деревне, однако всё равно сторонились и крестились за спиной. Он не обращал внимания.

О разбойниках услышал возле соляного амбара, куда пришёл за солью.

Двое мужиков разговаривали за углом, ещё не заметив его.

— На зимнике опять обоз пропал.

— Третий уже.

— У Змеиного ручья сани нашли. Купцы там и остались. Лошадей нет, товара нет.

— Теперь до торга кто поедет? Дураков не сыщешь.

Зоран замедлил шаг.

— Говорят, следы к старому зимовью уходят.

Второй что-то ответил, но тут первый заметил Зорана и осёкся.

Оба замолчали. Один отвёл глаза, второй потянулся к верёвке на санях, будто только ею всё это время и занимался.

Зоран прошёл мимо.

За спиной разговор возобновился лишь тогда, когда он отошёл достаточно далеко.

На следующий день он вышел к зимнику.

Нашёл лагерь быстро. Шайка оказалась небольшой — пятеро. Разбили стан в распадке, прикрытом с трёх сторон густым ельником. Горел костёр. Пахло бараньим жиром и прокисшей крупой. Двое сидели у огня, передавали друг другу флягу. Ещё трое возились с добычей — взламывали сундук, вытряхивали тюки с тканью, перебирали мешки. Мёртвое тело лежало поодаль — купец с перерезанным горлом. Рядом — ещё одно, поменьше. Охранник или сын. Разбойников трупы не занимали.

Зоран стоял в тени деревьев и смотрел. Глаза уже залило чернотой. Когти прорезали кожу на пальцах — без боли, привычно.

В лагерь он вошёл беззвучно. Первого снял у костра — тот даже не понял, что произошло. Второго — когда бежал к лошадям. Третьего и четвёртого — у сундука. Пятый успел выхватить нож.

Не помогло.

Кровь хлынула на снег, задымилась на морозе. Лагерь затих.

Зоран стоял над телами, дыша глубоко, размеренно. Когти постепенно втягивались. Уже собирался уходить, когда услышал звук. Тихий. Почти неразличимый за треском костра.

Дыхание.

Человеческое. Живое.

Зоран развернулся.

Шатёр стоял в глубине лагеря — грязный, заплатанный, провисший под тяжестью снега. Полог был стянут верёвкой снаружи. Зоран перерезал её и вошёл.

Внутри оказалось темно. Пахло грязными тряпками, застарелым потом и страхом — тем самым, горелым миндалём. Он уже знал этот запах. Знал слишком хорошо.

Она сидела в углу, скорчившись, подтянув колени к груди. Совсем ещё девчонка. Лет пятнадцати. Босая. В рваном платье, которое когда-то, наверное, было синим, а теперь превратилось в серую тряпку. Руки и щиколотки стянуты верёвками. На запястьях — синяки. На разбитой губе — запёкшаяся кровь. Волосы — спутанные, тёмные — падали на лицо.

Увидев его, дёрнулась. Не закричала — не смогла. Глаза расширились, и она вжалась спиной в стену шатра, будто надеялась провалиться сквозь неё. Что именно видела через щель в пологе, Зоран не знал. Слышать должна была достаточно. И теперь он стоял перед ней — перепачканный чужой кровью, с ещё не втянувшимися до конца когтями и чёрными, без белка, глазами.

Пленница не сводила с него взгляда. Не моргала. Дышала часто, рвано, но глаз не отводила — как зверёк, загнанный в угол, который знает, что бежать некуда.

Зоран остановился у входа. Не шагнул ближе.

— Не трону, — сказал он.

Голос прозвучал глухо, хрипло. Она не поверила. Он видел это по тому, как она ещё сильнее вжалась в стену, как побелели костяшки пальцев.

Медленно опустился на корточки, чтобы не нависать сверху. Когти уже втянулись.

— Верёвки разрежу.

Девчонка смотрела на него.

Зоран достал нож и медленно потянулся к путам на её запястьях. Она дёрнулась, зажмурилась. Замерла. Ждала боли.