Эрина Дарк – Там, где кончается зима (страница 7)

Боли не было.

Верёвки упали на землю. Потом — те, что стягивали щиколотки.

Зоран сразу отодвинулся. Стянул с себя плащ — тяжёлый, подбитый мехом, — и положил между ними.

Она открыла глаза. Посмотрела на плащ. На него. Снова на плащ.

— На улице мороз.

Медленно, недоверчиво взяла. Закуталась. Плащ оказался слишком велик — утонула в нём с головой, только глаза блестели из складок.

— Идти можешь? — спросил он.

Она не ответила.

Зоран поднялся.

— Можешь остаться здесь. Можешь пойти со мной. Заставлять не стану.

Он вышел из шатра.

Через несколько мгновений за спиной зашуршал полог.

Девчонка вышла сама.

Ноги дрожали. Пошатнулась, ухватилась за опорный столб, но удержалась.

Пошла за ним.

Шла следом — спотыкаясь, дрожа, кутаясь в его плащ. Через лагерь. Мимо костра. Мимо тел. Боялась. Но шла.

Конь ждал у ручья. Зоран сел в седло, протянул ей руку. Девчонка посмотрела на его ладонь — на тёмные пятна крови, на бледную кожу, — и замерла.

Мгновение.

Другое.

Потом вложила свою ладонь — холодную, дрожащую — в его.

Он поднял её легко, усадил позади себя.

— Держись.

За него она держаться не стала. Вцепилась в край седла. Когда конь тронулся, всё же прислонилась лбом к его спине, потому что силы кончились. Он чувствовал, как она дрожит. Чувствовал её страх — тот всё ещё пах горелым миндалём. Через несколько вёрст пальцы, державшиеся за седло, начали слабеть.

Зоран перехватил её руку.

Девчонка напряглась.

— Упадёшь.

Он положил её ладонь себе на пояс.

— Здесь держись.

Она послушалась.

В крепость вернулись глубокой ночью. Зоран спешился, подал ей руку, помог спуститься. Она едва стояла на ногах. Толкнул дверь плечом, пропустил её вперёд.

Божена, дремавшая у печи, вскинулась, увидела их — и молча бросилась греть воду. Вера, спустившаяся на шум, замерла в дверях.

— Кто это? — спросила она.

— Разбойники держали в лагере, — коротко ответил Зоран.

Девчонка стояла посреди кухни, закутанная в его плащ, и смотрела на женщин. На Божену, уже ставившую воду греться. На Веру, которая шагнула к ней, протянула ее руку.

— Ты как? — спросила Вера. — Сильно досталось?

Девчонка открыла рот — и не издала ни звука. Губы дрогнули. Попыталась ещё раз — и не смогла. Тогда просто покачала головой.

— Не говорит, — сказал Зоран. — Имени не знаю. Она боится меня. Я не буду заходить.

Развернулся и вышел.

Дверь закрылась.

Божена и Вера переглянулись. Потом Божена вздохнула, подошла к девчонке и поправила сползший с плеча плащ.

— Пойдём, — сказала она мягко. — Обмоем. И поешь немного. Ты, поди, голодная.

Девчонка посмотрела на неё. На Веру. На воду.

И вдруг заплакала — беззвучно, одними слезами, которые текли по грязным щекам и капали на пол. Ни звука. Плечи её тряслись, она закрыла лицо руками, и Божена обняла её — крепко, по-матерински, — и стояла так долго, пока дрожь не начала стихать.

— Всё, — шептала Божена. — Ты в тепле. Здесь тебя никто не тронет.

Девчонку обмыли, переодели в чистую рубаху. Божена дала ей горячей похлёбки — понемногу, по несколько ложек. Ела медленно, через силу — видно было, что мутит от каждого глотка.

— Хватит пока, — сказала Божена, забирая миску. — Остальное потом.

Ей показали лежанку в углу кухни — самую тёплую, у печи. Она легла, укрылась одеялом и закрыла глаза.

А к утру слегла.

Жар поднялся стремительно — ещё затемно Божена, проснувшаяся растопить печь, заметила, что девчонка мечется на лежанке, сбросила одеяло, дышит часто и хрипло. Лоб горел. Щёки пылали. Больная бредила — беззвучно, одними губами, — звала кого-то, кого не было.

Божена приложила ладонь к её лбу и охнула.

— Вера! — позвала она. — Воды. И травы — мяту, липовый цвет. Живо.

Вера метнулась к полкам, где сушились пучки трав. Тихон, заглянувший на шум, молча взял ведро и пошёл к колодцу. Божена склонилась над больной, поправила одеяло, смочила тряпицу в прохладной воде и приложила ко лбу. Девчонка заметалась, попыталась сбросить её, но сил не хватило.

— Простыла, — сказала Божена. — В лесу, в лагере ихнем. Босая, в рванье. Сколько она там пробыла — неизвестно. А мороз-то какой стоял...

Она не договорила.

Девчонка закашлялась — сухо, надрывно, — и затихла. Дышала тяжело, с присвистом.

Божена переглянулась с Верой.

— Горячка. Сильная. Надо выхаживать.

Шесть дней девчонка пролежала между жизнью и смертью. Божена поила её отварами — мятой, липовым цветом, зверобоем, — меняла влажный холст, растирала грудь и спину тёплым маслом. Вера дежурила по ночам, когда у Божены уже не оставалось сил. Тихон приносил дрова, воду, чистые тряпки. Даже Лада однажды подошла и молча поставила у лежанки кружку с тёплым молоком.

Зоран уходил затемно, возвращался глубокой ночью — а иногда не возвращался вовсе, оставаясь в лесу до следующего вечера. В крепости его отсутствия почти не замечали: Божена не отходила от больной, Тихон взял на себя хозяйские дела, Вера и Лада помогали чем могли. Жизнь сосредоточилась вокруг кухни, вокруг лежанки у печи, вокруг худенькой фигурки, что металась в бреду и звала кого-то беззвучными губами.

Он заглянул раз, другой, увидел, как девочка дёргается при звуке его шагов, как расширяются её глаза даже сквозь пелену жара, — и перестал заходить вовсе.

Незачем.

Его присутствие не лечило. Его присутствие пугало.

На шестой день жар немного отступил.

Ночь возле больной провела Вера. Она сидела у постели, поджав ноги, и смотрела, как девочка спит. Полотенце в руках давно остыло.

Лада жалась у стены. Пальцы теребили край передника, глаза не отрывались от лица больной.