Эрина Дарк – Арбитр (страница 3)

Я не могу ответить. Я лишь тянусь к живому теплу огня. Оно настоящее. Оно понимает.

Потом мой взгляд падает на штуку в углу комнаты. Висящий сверху шар, излучающий ровный, безжизненный свет.

*«Неправильное солнце»,— проносится в голове. Фальшивое. Холодное внутри. Оно оскорбляет память настоящего, того, что грело мою кору. Оно лжёт.

Я не злюсь. Я просто... исправляю. Мысленно сдуваю его, как одуванчик.

Свет гаснет. Не со щелчком, а с тихим, печальным шипением. Стекло шара темнеет, и изнутри по нему ползут чёрные, похожие на гниющие жилки, трещины.

— Фаль-ши-вое... — говорю я вслух, глядя на мёртвый шар. Мой голос звучит не с осуждением, а с констатацией печального факта. — Не... пра-виль-но.

Люсьен замирает. Его «ночная» тишина на мгновение становится абсолютной, а затем взрывается вихрем обжигающе быстрых мыслей. Я чувствую, как его взгляд переходит с мёртвой лампы на меня, и в нём рождается новая, острая как лезвие, догадка.

Изабель уходит и возвращается с прозрачным сосудом. В нём — вода. Но не мёртвая, не спящая. Она... зовёт. В ней поют дожди, шепчутся родники. Я чувствую её песню кожей.

Я беру сосуд дрожащими руками. Пальцы плохо слушаются, будто чужие. Подношу к лицу. Запах влажного мха, грозы, чистоты. Это правильно. Это жизнь.

Я делаю маленький глоток. Прохлада струится внутрь, и по телу разливается долгожданная ясность. Узоры на моей коже на мгновение светятся чуть ярче.

— Спа-си-бо, — выдыхаю я. Слово тяжёлое, шершавое, но оно ложится точно в цель.

Изабель улыбается, и её серая тишина расцветает тёплыми красками. Люсьен наблюдает, и его ночная тишина становится глубже, вдумчивее. Он смотрит на меня уже не как на диковинку, а как на сложнейшую головоломку, первый кусочек которой только что встал на своё место.

Они не враги. Они... странные. Другие. Но в их инаковости есть своя структура, свой порядок. Пока что этого достаточно. Пока что я — Я-которое-проснулось-здесь. И этого тоже достаточно.

Глава 4. Бремя открытия

Тишина, наконец, воцарилась в гостиной. Не та, напряжённая, что была полчаса назад, а мягкая, дышащая. Её источником была Тея. Она свалилась в сон прямо на полу, у камина, подобно истощённому зверьку. Её серебристые волосы раскинулись веером, а одна рука бессознательно сжимала край льняного покрывала, которым Изабель её укрыла — единственный материал, не вызвавший отторжения.

Люсьен стоял в дверях своего кабинета, наблюдая за этой картиной. В его голове, словно на скрижалях, были высечены последние наблюдения.

Факт первый: объект проявляет избирательную телекинезию, связанную с органическими материалами.

Факт второй: демонстрирует сенсорное восприятие магических и, вероятно, физических полей.

Факт третий: речевой аппарат функционирует, но требует калибровки. Мышление ассоциативное, лишённое антропоцентричной морали.

Он мысленно произнёс это слово — «объект». И оно прозвучало фальшиво, как та лампа, которую она уничтожила.

Изабель вышла из гостиной, притворив за собой дверь, и прислонилась к косяку, проводя рукой по лицу. В её позе читалась усталость, смешанная с облегчением.

— Уснула, — прошептала она. — Кажется, самое страшное позади.

— Самое страшное только начинается, — голос Люсьена прозвучал глухо. Он повернулся и прошёл в кабинет, к своему столу, заваленному картами и отчётами. Он не сел, а упёрся руками в столешницу. — Ты поняла, что произошло? Ты видела?

— Я видела испуганное существо, которое тянется к жизни и отшатывается от смерти, — возразила Изабель, следуя за ним. — Она не сломала лампу, Люсьен. Она... ощутила её фальшь. Как мы ощущаем запах гниения.

— Именно! — он обернулся к ней, и в его глазах горел тот самый «азарт охотника», что чувствовала девушка. — Она не «сломала». Она «исправила». Привела в соответствие со своим внутренним законом. Изабель, это не магия в привычном нам понимании. Это не ритуал и не заклинание. Это... инстинкт. На уровне дыхания. И этот инстинкт диктует ей, что является «правильным», а что — «неправильным». Лампа была «неправильной». Ноутбук — «неправильным». А что будет следующим? Автомобиль за окном? Электроподстанция в городе? Человек, который косит газон?

Он замолчал, давая ей впитать его слова. Воздух в кабинете стал густым от осознания масштаба.

— Она не руководствуется добром или злом, — продолжил Люсьен тише. — Она руководствуется балансом. Древним, безличным, как закон гравитации. Она — арбитр. Судья, у которого есть только два приговора: «соответствует» или «не соответствует». И приводящий приговор в исполнение.

Изабель медленно опустилась в кресло.

— Ты говоришь о ней, как о силе природы. Урагане или землетрясении.

— Так и есть. Мы нашли не артефакт. Мы нашли погоду, Изабель. Живую, мыслящую погоду. И мы привезли её в свой дом. Вопрос не в том, добрая она или злая. Вопрос в том, сможем ли мы пережить её следующее «исправление» мира под себя.

— И что ты предлагаешь? — голос Изабель прозвучал устало, но твёрдо. — Составить протокол и сдать её в «Освоение» для вскрытия? Привязать к стулу и тыкать в неё палкой, пока не поймём, какой именно стимул заставляет её разбирать технику на молекулы?

— Не будь драматичной, — отрезал Люсьен, но в его тоне не было убеждённости. Он отвернулся и снова упёрся руками в стол, глядя в тёмное окно, в котором отражалось его собственное растерянное лицо. — Мне нужны данные. Контролируемая среда. Наблюдение. Мы не можем просто... ждать, пока она инстинктивно решит, что наш дом недостаточно «естественный» и не перекроит его под первозданный лес.

— А что мы можем? — Изабель поднялась и подошла к нему. — Смотри на неё, Люсьен. Взгляни, как учёный, а не как напуганный зверь. Она не угроза в эту секунду. Она — истощена. Её тело, каким бы оно ни было, только что вышло из тысячелетней спячки. Её разум в смятении. Она едва может говорить и ходить. Какие данные ты получишь в таком состоянии? Только данные о стрессе и истощении.

Она положила руку ему на плечо, заставляя его обернуться.

— Ты прав. Она — сила. Возможно, стихия. Но прямо сейчас она — потерянный ребёнок, который тянется к огню и воде, потому что это единственное, что он понимает. Мы должны дать ей время. Время прийти в себя. Время... просто побыть. Не объектом, а гостьей.

Люсьен закрыл глаза. Внутри него бушевала буря. Холодная логика кричала об опасности, о необходимости контроля. Но столетия жизни научили его слышать и другие голоса — голос интуиции, голос... сердца. И он слышал правду в словах Изабель.

— Хорошо, — он выдохнул, и напряжение в его плечах немного спало. — Два дня. Мы даём ей два дня покоя. Обеспечиваем базовые потребности. Воду, ту, что она приняла. Пищу... посмотрим, сможет ли она есть что-то, что мы предложим. Наблюдаем. Только наблюдаем. Без тестов.

Изабель мягко улыбнулась, и в её серых глазах вспыхнула благодарность.

— Это правильно.

— Но, — его голос вновь приобрёл строгий оттенок, — если я замечу хоть малейший признак эскалации, хоть один намёк на то, что её «правосудие» обратится на что-то большее, чем бытовая техника... всё изменится. Понятно?

— Понятно, — кивнула Изабель. — Два дня милосердия. А потом... потом посмотрим.

Люсьен бросил последний взгляд в сторону гостиной, где за дверью спало неизвестное. Два дня. Сорок восемь часов, в течение которых он добровольно соглашался жить рядом с бомбой, у которой вместо часового механизма — инстинкты древнего арбитра.

Он молился всем забытым богам, чтобы его научная проницательность на этот раз оказалась ошибочной.

Следующие сутки прошли в режиме осторожного наблюдения. Девушка спала у камина, просыпалась, пила предложенную ей очищенную воду и снова погружалась в сон, будто её тело наверстывало тысячелетия покоя. Пространство вокруг неё медленно, но неуклонно преображалось. Плющ с каминной полки прорастал все сильнее, с потолка свесились гирлянды незнакомых ползучих растений с бархатными листьями, а в щелях между каменными плитами пола пробилась мягкая, изумрудная трава. Она не делала этого сознательно — жизнь просто расцветала в её присутствии, как по волшебству.

На утро Изабель решила предпринять первую попытку цивилизации. На столе стояла ваза с виноградом.

— Попробуй, — предложила Изабель, протягивая гроздь.

Девушка с любопытством коснулась ягод. На её лице не было узнавания, лишь сосредоточенная внимательность. Она взяла одну ягоду, и та на глазах налилась соком, кожица её заблестела, будто покрытая росой, а аромат стал в разы насыщеннее. Она медленно положила ягоду в рот. Её глаза закрылись от удовольствия.

— Слад-ко... — прошептала она, и это было первое слово, произнесённое без боли и усилия.

— Ну что ж, — Изабель не могла сдержать улыбки, глядя, как девушка оживляет вторую ягоду. — Раз уж с завтраком разобрались, давай попробуем вот это.

Она мягко подвела девушку к кухонной раковине и медленно, демонстративно повернула кран.

Гостья наблюдала, как изливается поток воды. Она наклонила голову, прислушиваясь. На её лице отразилась не тревога, а глубокая печаль.

— Она... спит, — тихо произнесла девушка, касаясь пальцем струи. — Не поёт. Её загнали... заставили молчать.

Прежде чем Изабель успела что-то сказать, гостья положила ладони на металлический излив. На мгновение всё замерло. Затем по трубам пронёсся глухой, нарастающий гул, словно по ним пустили мощный поток. Из крана с шипением вырвалась струя не просто воды, а хрустально-чистой, искрящейся на свету влаги, которая пахла горным воздухом и озоном после грозы.