Эрин Хэй – Город разбитых надежд. Ангел для Ворона (страница 3)

Я вглядываюсь в неровные каракули, а начальник продолжает вещать:

– Это твоя заслуга. Ты хорошо поработал. Это определено повышение. Повышение и премия.

Слушаю пафосную речь и закипаю от гнева. С трудом удерживаюсь, чтобы не скомкать лист.

– Самооговор. Василий Николаевич, парень никого не убивал. Он не знает, где бросил трупы, не помнит, какие удары наносил. Он же все следственные эксперименты провалил!

Рассказываю шефу всё, что мне успела поведать Рада, сестрёнка Златы.

– Надо допросить Мухина и его банду. Их всех надо арестовать!

Василий Николаевич хмурится.

– Олег, я ценю твоё рвение. Но преступник уже найден. Завтра об этом объявят прессе.

– Василий Николаевич, это ошибка. И ценой её будут новые смерти.

– Не будут.

Шеф закуривает сигарету и выдыхает в потолок дым.

– Ты – наш лучший оперативник, но даже лучшие из лучших иногда ошибаются. Ты поверил россказням какой-то проститутки. Её, конечно, можно понять: она напугана, у неё совсем недавно погибла сестра. Вот только у всех, кого она оговорила, есть железобетонное алиби. Мухин уже месяц, как улетел на лечение в Швейцарию. Остальных тоже нет в стране.

– Парень невиновен.

– Это уже суд решит.

Я молчу, и шеф принимает моё молчание за согласие.

– В общем, надень завтра парадный китель для прессы, награды не забудь. Ведь ты теперь герой, спасший город от маньяка. Премию в конце месяца получишь, на юг съездишь, отдохнёшь. И забудешь об этой истории, как о страшном сне…

Шеф осекается и вздрагивает, когда ему на стол с металлическим лязгом падает мой нагрудный жетон, следом летит удостоверение. Самым последним я кладу табельный «Макаров».

Церемонию награждения я смотрю по старому пыльному телевизору, глотая водку из горла. Василий Николаевич произносит торжественную речь, объясняет моё отсутствие какой-то острой производственной необходимостью на благо города и страны. А дальше на меня обрушивается слава. Липкая, как старая повязка на гноящейся ране.

Я сижу в баре. Здесь неоновые огни режут глаза, а виски слишком разбавлен, чтобы дать блаженное забытьё. На стене за стойкой висит газета. С моим лицом. И заголовком: «Полицейский, спасший город».

Ложь.

Бармен, жирный, с потными ладонями пододвигает мне четвёртую стопку:

– За счёт заведения, герой.

Я опрокидываю. Стекло бьётся о зубы.

Я не герой.

Настоящий маньяк там, в Швейцарии, пьёт дорогое вино и смеётся над нами. А я…

Я – ширма. Портрет. Дурацкая вывеска, которую повесили, чтобы город поверил в закон.

А ночью, вернувшись в квартиру и включив свет, извлекаю из ящика стола папку, которую тайком вытащил из архива. В ней фотографии девушек, за которых так никто и не отомстил. Пальцами ощущаю глянцевую гладкость снимков. Лера, Марина, Катя, Злата. Здесь они ещё молоды и красивы, и не обезображены рукой палача.

Из потайного сейфа достаю купленный на чёрном рынке глок, проверяю магазин и кладу сверху на папку.

– В этом городе царит произвол. Кто-то должен навести в нём порядок.

Ливень за окном превращается в вертикальную толщу воды.

Город не спит.

И я теперь тоже.

Глава 4

– Обе-е-ед! – зычный голос раздатчицы вырывает из тягостных флешбэков. – Все на обед!

Побросав дела, пациенты нестройной вереницей тянутся к выходу из палаты. Я подхожу последним, получаю порцию больничного супа и какой-то размазни, гордо именуемой кашей, и возвращаюсь на своё место. После первой же ложки намерение свалить из клиники лишь усиливается. Нет, пища вполне съедобна и наверно питательна, но пресна. К тому же после неё остро тянет закурить, а нельзя: лечащий врач, как его там, Максим, строго запретил мне это, и Ангел Алиса тщательно следит за моим состоянием, а мне не хочется её расстраивать. И я нахожу забавным хоть ненадолго побыть примерным мальчиком, но скоро я отсюда свалю, как только лёгкое немного затянется.

В последнее время ломка становится особенно невыносимой, и я уже готов нарушить запрет, наплевав на последствия. Последнюю сигарету я выкурил, когда шёл за Верой. С того дня прошло полнедели. От воспоминаний рот наполняется вкусом табака, а пальцы дёргаются, стряхивая пепел с фантомного окурка. Не хватает ещё виски. К сожалению, разбавленный чай похож на него только цветом.

После обеда мои соседи возвращаются к прерванным делам, а я к призракам прошлого.

И снова вечер. Нудный дождь. Бар с самым дешёвым пойлом в округе и соответствующим контингентом. В кармане вибрирует телефон. Вытаскиваю его, не глядя на номер, и кладу на стол экраном вниз. Пусть звонит. Пусть хоть сорок раз на дню звонит. Все эти журналисты, блогеры, «правдорубы» – им всем нужно одно: мёртвая легенда, удобная картинка, а не живой человек с запятнанной совестью.

Нестерпимо хочется курить. Зажав сигарету в зубах, я одной рукой подношу зажигалку, а второй прикрываю её пламя от сквозняка. Первая затяжка – и горький дым заполняет лёгкие, как старый друг. Он обжигает, но это хорошая боль. Знакомая.

В баре за стойкой бармен, тот самый, с вечно потными ладонями и желтоватыми ногтями, пододвигает мне стакан.

– Опять пресса? – хрипит он, вытирая бокал тряпкой, которая явно не знала, что такое чистящее средство.

Я выдыхаю дым колечками, наблюдая, как они растворяются в тусклом свете неоновых огней. Телефон замолкает.

– Герой, – усмехается бармен.

Сигарета тлеет между пальцев. Я затягиваюсь снова, глубже, будто пытаюсь втянуть в себя весь этот проклятый город – его грязь, ложь, кровь. Дым щиплет глаза, но я не моргаю.

Тянусь к стакану. Его содержимое взрывается во рту жгучей горечью. Меня называют героем, но герои не прячутся в подворотнях, не бьют морды отморозкам, а после не стирают с рук следы крови перед тем, как зайти в помещение. Герои выходят к миру с открытым лицом. А я не герой.

Смотрю на сбитые до мяса костяшки.

Накануне я снова был в «Лабиринте», хотел узнать, как дела у Рады, сестрёнки Златы, но её там не оказалось. Она не вышла на работу. Предчувствуя дурное, узнал её адрес и приехал к ней домой. После долгих уговоров Рада открыла мне дверь, но то была не она. Не та девчонка с пусть испуганными, но живыми глазами, а избитая тень. Я не знаю, каким надо быть зверем, чтобы так обойтись с человеком, слабым и беззащитным.

– В полиции не приняли заявление, – прошептала Рада.

– Имя? – коротко спросил я. И она назвала.

Я нашёл его через час. Он сидел с друзьями в баре, пил виски, смеялся. Когда он увидел меня, то лишь недоумённо пожал плечами. В его взгляде читался немой вопрос. Я показал ему фотографию Рады.

– Узнаешь её?

Его глаза округлились. Он всё понял.

Первый удар сломал ему нос, второй выбил зубы. Я не остановился, пока его мерзкая рожа не превратилось в кровавое месиво, пока он не начал хрипеть, умоляя о пощаде.

– Если тронешь ещё хоть одну – вернусь, – сказал ему на прощание.

А потом я заехал в банкомат и снял с карты все грязные деньги: всю премию, выданную в качестве платы за молчание. Их я отдал Раде.

– За что? – прошептала она, сжимая конверт так, что её пальцы побелели.

– Чтобы ты завязала с этим дерьмом, – ответил я. – Найди нормальную работу.

Она не плакала. Только кивала и благодарила.

Бармен подливает виски в опустевший стакан и косится на мой разбитый кулак. Выпиваю залпом, делаю последнюю затяжку и гашу окурок в пепельнице. Заведение, как всегда, забито под завязку. До меня доносятся голоса. Люди что-то обсуждают, планируют. А я слушаю. И вглядываюсь. И запоминаю. Я сдал жетон, но бывших оперов не бывает.

– Пора принимать лекарства!

В палате появляется медсестра. Отрываюсь от размышлений и от созерцания больничного двора за окном. Смотрю на вошедшую девушку. Молодая, хорошенькая, но не Ангел. Кто-то начинает с ней заигрывать, но она строго отбривает шутников.

– Где Алиса? – спрашиваю я.

– У Алисы Александровны закончилось дежурство. Так что этим вечером я за неё.

Медсестра выдаёт горсть таблеток и следит за тем, чтобы я всё принял. Я не спорю. Мне нужно как можно скорее отсюда выбраться, и дело не только в сигаретах. Меня ждёт город: обидчик Рады стал первым, кто ушёл от заслуженного наказания, но не от возмездия. У меня есть свои осведомители. Те, кто понимает, что происходит в трущобах, куда не дотягиваются руки закона. Они знают мой номер и звонят, чтобы сообщить имена, места, детали. А я проверяю. И если информация правдива, то в дело вступает Ворон. Его поступь не слышна, а правосудие неотвратимо. В кварталах для нищих он – последняя надежда на порядок.

– Кто-то стрелял в меня, – бормочу я, когда медсестра уходит. – Я должен выяснить, кто.