Эрин Хэй – Город разбитых надежд. Ангел для Ворона (страница 2)
Я беру её руку с красным пятном ожога. Аккуратно обрабатываю.
– И никакая вы не старая развалина, – возмущаюсь как можно строже, – Вы ещё ого-го!
– Старая и никому не нужная, – продолжает невесёлую мысль бабушка Клава.
И я знаю причину: с момента поступления к нам её никто не навещает.
– Только ты со мной и возишься, – вздыхает она.
– Это моя профессия, – с улыбкой напоминаю ей.
– Делать тебе больше нечего, как со стариками возиться!
В этом вся бабушка Клава: настроение меняется со скоростью урагана.
– А с кем же мне возиться?
Убираю бинт, антисептики и ножницы в специальный контейнер.
– С детьми! Замуж тебе надо! Ну, Максим Алексеевич, – старушка поворачивается к вошедшему доктору, молодому, года два, как закончившему ординатуру.
– Что?! – Максим удивлённо рассматривает бабушку Клаву.
– Что же у вас девка хорошая пропадает? Когда уже замуж её отдадите?
– Замуж? – Максим аж икает от неожиданности, а кончики его ушей наливаются розовым. – Нам Алиса Александровна здесь нужна!
Старушка осекается, переводит взгляд с доктора на меня и обратно, и с хитрым прищуром покидает перевязочную.
– Я тебе кофе принёс, – говорит Максим и ставит мне на стол картонный стаканчик. – С молоком и сахаром, как ты любишь.
Вдыхаю насыщенный терпкий аромат и делаю глоток. Горячий напиток обжигает губы, а на языке разливается сладкая горечь. Первое впечатление уходит, оставляя послевкусие пережжённых зёрен.
– Да, кофе из автомата, дешёвый, но крепкий, а это то, что нужно после смены, – кивает Максим, поднося ко рту точно такой же стаканчик.
– Спасибо. Как наш новый пациент?
– Жить будет. Из полиции приходили, но, кажется, ничего интересного он им не сказал.
– Ужасно. Наш мэр ничего не делает с преступностью, бандиты совсем распоясались.
– Говорят, кого-то они всё-таки опасаются, и этот кто-то явно не из полиции.
– Ты о Карателе? Да ну это просто городская легенда…
Наш разговор прерывает скрип открываемой двери. Оборачиваюсь. На пороге стоит он, тот самый новый пациент. Обводит цепким взглядом помещение. А я смотрю на него.
Вошедшего мужчину нельзя назвать красивым. Скулы резкие, будто вырубленные топором, с едва заметным шрамом в виде тонкой белой нитки на левой щеке. Подбородок упрямый с многодневной небритостью. Нос слегка кривой, сломанный когда-то и не сросшийся правильно. Брови густые и тёмные. Правая чуть приподнята, придавая лицу вечно скептическое выражение. А глаза… Глаза тёмно-серые, как грозовые тучи, как дым после выстрела. В его взгляде нет мягкости, но есть что-то другое, неуловимое и глубокое. Его губы обветрены, и когда он улыбается, левый уголок поднимается над правым. Ему идёт улыбка. Жаль, что он улыбается слишком редко.
Этот человек кажется мне смутно знакомым. И пока я раскладываю всё необходимое, пытаюсь вспомнить, где я могла его видеть раньше. Он садится на кушетку и задирает больничную пижаму, обнажая рельефные мышцы. Бросаю быстрый взгляд в его сторону и вспыхиваю, а мои пальцы против воли начинают дрожать.
– Мы с вами где-то раньше встречались?
Подхожу к нему, снимаю использованные бинты, осматриваю шов, наношу антисептик и снова перевязываю. На сильном теле много шрамов: пулевых, ножевых, старых и новых. Заворожённая зрелищем, в самый последний момент отдёргиваю пальцы, чтобы не погладить толстую белёсую линию.
В его глазах мелькает мука, но тут же уступает место привычной мрачности.
– Не думаю, Ангел.
Краем глаза замечаю, как напрягается Максим. Он всегда помогает мне со сложными пациентами, когда те переходят границы дозволенного, но сейчас явно не тот случай. Пациент уже готов уйти, но я продолжаю держать его за руку. И вспоминать.
Пять лет назад. В такую же сырую слякотную осень я, студентка медицинского колледжа, бегу на остановку, стараясь вернуться домой засветло, чтобы не стать новой жертвой маньяка. А потом, пугаясь собственной тени, врываюсь в подъезд и взлетаю на свой этаж.
– Его поймали!
В голосе мамы слышится торжество и облегчение. Она сидит перед телевизором, где идёт прямая трансляция следственного эксперимента, во время которого убийца рассказывает о своих преступлениях. Волосы шевелятся от подробностей, а к горлу подкатывает тошнота. Я опускаюсь рядом с мамой. А несколькими днями позже, внимательно изучая криминальную хронику в газетной статье, я вижу фотографию его. Того, кто спас наш город от маньяка. Того, кто на долгие годы стал моим кумиром. Того, кого не узнала в этом небритом и вечно хмуром мужчине.
– Это вы. Вы Олег Воронов.
Он поднимает на меня взгляд, полный досады. И я не понимаю причины.
– Вы тот самый герой…
– Никакой я не герой! – раздражённо выплёвывает он, поворачиваясь спиной и покидая перевязочную.
А я остаюсь смотреть ему вслед. Спаситель нашего города… Теперь он здесь, злой и раненый.
Глава 3
Герой… В голове до сих пор звучит певучий голосок Ангела. Стоит смежить веки, как я вижу её глаза, два бездонных озера, сияющие восторгом и восхищением.
– Девочка, если бы ты только знала… – слова вырываются с хрипом.
Доковыляв до палаты, падаю на больничную койку. К счастью, мои соседи заняты собственными хлопотами: кто-то играет в карты, кто-то в домино, кто-то обсуждает политику. И никому нет дела до сдавшегося пять лет назад труса.
Прикрываю глаза, проваливаясь в воспоминания.
Дождь. В этом чёртовом городе всегда льёт дождь, неотступно следуя за каждым жителем. Он стучит по жести крыш, как слепой по клавишам расстроенного пианино. Мой кабинет пропах плесенью, дешёвым табаком и кровью. Той самой, что запечатлена на фотографиях, разложенных передо мной.
Четыре девушки. Вернее, то, что от них осталось.
Лера. Нашли в канаве на окраине города. Марина. Обнаружили в канализационном коллекторе. Катя… Катю удалось опознать только по вытатуированной на бедре розочке, которую она гордо показывала в баре. И теперь Злата. Все убийства имеют одинаковый почерк, а ещё все жертвы работали в «Лабиринте».
Я закуриваю. Пепел падает прямо на разбитую губу Златы, и я смахиваю его со снимка. За окном ветер воет, как те девчонки, чьи крики никто не услышал.
Их никто не искал.
Родные? Вздыхают в трубку: «Мы лет восемь её не видели». Друзья? Разбежались, как тараканы от света. И только я сижу над этими фотографиями, чувствуя, как в горле встаёт ком: не то от злости, не то от стыда.
Расследование идёт медленно, со скрипом. Кто-то доносит на местного психа. Говорят, что его видели в том клубе рядом с одной из девочек. Беру парня в разработку. Буквально не вылезаю из участка. Признание почти у меня в кармане, но что-то не даёт мне покоя: псих не помнит важных деталей, не смакует подробностей, как должен это делать маньяк. И вот, как ответ на все вопросы, поздно вечером раздаётся звонок.
Звонит сестрёнка Златы. Она говорит такое, от чего у меня поднимаются волосы на затылке, и я срываюсь в ночь.
– Злата уходила с ними…
Девчонка трясётся и заикается от страха. Мы сидим в шумном баре, но я слышу каждое её слово, произнесённое тихим шёпотом. Сколько ей? На вид не больше восемнадцати. Ей бы дома сидеть, а не демонстрировать своё нежное тело тупоголовым толстосумам.
– Они все уходили с ними…
Судорожно оглядывается, чтобы убедиться, что нас никто не слышит. Но все посетители бара заняты своими делами, вернее, стаканами и уровнем их наполненности.
– С кем? – спрашиваю я, незаметно опуская ладонь на рукоять пистолета.
– С Мухой, – прячет голову и еле шевелит губами. Мне приходится напрячь слух. – И его друзьями.
– Кто это?
– Глеб. Глеб Мухин. Племянник…
– Мэра, – заканчиваю за неё.
Её прорывает. Она рассказывает про Глеба и про каждого участника его банды. Богатенькие отморозки, возомнившие себя чистильщиками трущоб. Она плачет, а я обещаю засадить каждого.
Коньяк в стакане золотится, как звёзды на погонах полковника, когда я врываюсь в кабинет начальника.
– Твоё здоровье! – Шеф салютует мне и залпом опрокидывает янтарную жидкость. – Подозреваемый во всём сознался. Вот, – он протягивает мне исписанный синими чернилами лист. – Признательные показания.