Эрик Раст – Виват, моя королева! (страница 6)

Это была кукла, тщательно, с умыслом сделанная из желтого воска, с прядью темных волос, удивительно похожих на волосы Теодора, и одетая в лоскутки ткани, напоминавшей королевскую мантию. В ее груди торчала длинная, тонкая серебряная булавка. Рядом упал небольшой холщовый мешочек, из которого высыпались сушеные, ядовито-зеленые травы, которые Рия видела лишь на пожелтевших иллюстрациях в книгах о запретной, темной магии.

– Это было найдено в потайной нише в твоих покоях! – объявил Теодор, и в его голосе звучало театральное, леденящее душу торжество. – Неопровержимые доказательства твоего черного искусства! Ты пыталась наслать порчу на своего короля и мужа! И кто знает, – его взгляд скользнул по ребенку с таким отвращением, будто видел не младенца, а гада, – от кого на самом деле этот ребенок? Возможно, он плод твоей связи с каким-нибудь темным приспешником, с демоном, призванным в одну из твоих ночей!

Это было настолько чудовищно, настолько абсурдно и жестоко, что Рия сначала не поверила своим ушам. Она смотрела на эту жалкую, бездушную куклу, на лицо мужа, искаженное гримасой праведного гнева, и холодное, безразличное лицо Серандины, и понимала – это ловушка. Все было решено, отрепетировано и приведено в исполнение в самый уязвимый момент ее жизни. Леди Серандина стояла чуть позади, и ее лицо выражало притворное, жеманное сострадание, но глаза, холодные и блестящие, сияли неприкрытой, хищной злобой.

– Нет! – закричала Рия, прижимая к себе заплакавшего Лиама так сильно, что он захныкал громче. – Это ложь! Ты знаешь, что это ложь! Он твой сын! Похож на тебя! Он ни в чем не виноват!

Она пыталась подняться, оттолкнуть их, защитить свое дитя, но ее изможденное, разбитое тело не слушалось, предательски слабея.

Теодор кивнул капитану стражи, человеку с лицом, не выражавшим ничего, кроме служебного рвения.

– Заберите ребенка. Он будет немедленно передан кормилице из дома Вальтур. А эту… женщину… – он с нескрываемой ненавистью посмотрел на Рию, будто стирая ее из своей памяти, – доставить в монастырь Всех Богов. Пусть там, в посте и молитвах, она пытается вымолить прощение за свои грехи у богов. Если ее душа, оскверненная колдовством, вообще на это способна.

– НЕТ! – ее крик был полон такого первобытного отчаяния и ужаса, что даже некоторые закаленные в боях стражники невольно попятились. – Не смейте его трогать! Теодор, пожалуйста, умоляю тебя, всеми богами!

Но король уже повернулся к ней спиной, его пурпурная мантия взметнулась, как знамя, поднимаемое для нового, жестокого похода. Его решение было окончательным и бесповоротным.

Двое гвардейцев грубо схватили ее за исхудавшие, слабые руки. Третий, с каменным, непроницаемым лицом, потянулся за ребенком. Рия отбивалась, кричала, царапала латы своими ломкими ногтями, но ее силы, и без того истощенные родами, были на исходе. Она чувствовала, как чьи-то железные, безжалостные пальцы вырывают из ее дрожащих, ослабевших объятий теплый, плачущий, такой родной комочек.

– Мой мальчик! ЛИАМ! – ее последний вопль был похож на вой смертельно раненной волчицы, теряющей своего детеныша. В нем была не просто боль, а крушение всего мироздания.

Она видела, как гвардеец, стараясь не смотреть на нее, уносил ее сына, его крошечная ручка беспомощно сжалась в кулачок в воздухе. Видела, как леди Серандина, не в силах сдержать торжества, прикрыла рот рукой, но ее глаза смеялись над ее горем. Видела абсолютно бесстрастную, уходящую в темноту коридора спину Теодора, который даже не обернулся.

Ее сопротивление было сломлено. Окончательно и бесповоротно. Слезы текли по ее лицу беззвучными, бесконечными ручьями, но она уже не кричала. Только беззвучно, одними губами, шептала его имя, пока ее насильно, грубо стаскивали с постели, одевали в грубую, колючую дорожную накидку поверх окровавленной сорочки, не дав даже в последний раз прикоснуться губами к головке своего новорожденного сына.

Рию выволокли из покоев, по ледяным, бездушным каменным коридорам, мимо придворных, которые отворачивались, прятали взгляды или смотрели с холодным, жадным любопытством. Ее, почти безжизненную, втолкнули в темную, закрытую карету. Дверца захлопнулась за ней с глухим стуком, замок щелкнул. Повозка с грохотом тронулась, увозя ее прочь от замка, от трона, от всего, что она знала и любила. Увозя ее в изгнание, в каменное забвение.

А позади, в королевской колыбели, в шелках и бархате, подаренных домом Вальтур, оставался плакать ее сын. Ее Лиам. Ее единственная причина жить, которую у нее только что вырвали с мясом и кровью.

И в глубине ее души, под грузом безысходного, всепоглощающего горя, под пеплом отчаяния, шевельнулось и начало прорастать что-то новое. Не страх. Не покорность. Не слезы. А холодный, острый, как отточенное лезвие, осколок чистейшей, беспощадной ненависти. Он был маленьким, но живым. И он обещал вырасти.

Глава 5

Путь на север растянулся в бесконечную череду ухабистых дорог, хмурых небес и коротких, промозглых привалов. С каждым днем воздух становился все зубастее, осенний ветер забирался под одежду и выстуживал кости. По ночам они останавливались в глухих местах, защищенных от глаз и непогоды лишь скудным прикрытием леса. Солдаты, не церемонясь, разводили костер, грелись у огня и спали на земле, завернувшись в плащи. Рию же, как вещь, запирали в карете. Она лежала, сжавшись в комок на холодном сиденье, кутаясь в свой некогда роскошный, а теперь пропахший дымом и сыростью плащ, и слушала, как снаружи потрескивают ветки в огне и доносятся отрывистые фразы солдат. Деревянные стенки плохо хранили тепло, и холодный воздух проникал внутрь, заставляя ее постоянно дрожать.

Карета, некогда казавшаяся Рие воплощением роскоши, теперь была тюремной камерой на колесах. Сквозь щели в стенках проникала пыль, смешиваясь с запахом, который она отчаянно пыталась не замечать – запахом пота, дорожной грязи и едва уловимого, но невыносимого для нее самой металического запаха крови, пропитавшей ее ночнушку. Тело ныло не только от тряски, но и от внутренней боли, напоминающей о недавних родах. Она сидела, скорчившись, стараясь дышать ртом, плотнее затягивая плащ, пытаясь спрятаться от самой себя.

Рия уже перестала спрашивать, куда и зачем ее везут. Ответа она все равно не получала. Рыцарь Лоренц, возглавлявший небольшой отряд, был молчалив и суров. Его люди выполняли свою работу с отстранённой эффективностью, не грубя, но и не проявляя ни капли сочувствия. Их взгляды скользили по ее закутанной в плащ фигуре без интереса, но она ловила себя на мысли, что плотнее затягивает ткань, скрывая бурые, засохшие пятна на тонкой ткани ночнушки под ней.

Но на третий день стало ясно, что суровая природа Севера не шутит. Небо затянулось сплошной свинцовой пеленой, и колючий ветер с примесью мокрого снега принялся хлестать по карете, пытаясь вырвать дверцу. Дышать стало трудно, а перспектива ночевать в деревянном ящике на колесах, который к утру промерзнет насквозь, становилась смертельно опасной.

Вскоре на обочине, как спасение, показался придорожный трактир. «Последний приют» – гласила покосившаяся вывеска, раскачиваемая на ветру. Само здание, сложенное из почерневших от времени и непогод брёвен, казалось, вросло в землю, обещая хоть какую-то защиту от разбушевавшейся стихии. Сквозь ставни кое-где пробивался тусклый, но такой желанный свет.

Лоренц, не говоря лишних слов, резким жестом показал на трактир. Решение было принято. Холод, а не милосердие, заставил его искать крышу над головой для пленницы. Карета со скрипом замерла у самого крыльца. Рия, выдохнула, и её тело затряслось не только от холода, но и от облегчения: сегодня ночь будет под крышей.

– Эй, трактирщик! – голос Лоренца прозвучал громко и властно.

Дверь трактира отворилась, испустив наружу облако тёплого, густого воздуха, пахнущего тушёной капустой, хлебом и влажной шерстью. На пороге появился трактирщик – сутулый, жилистый мужчина с обветренным лицом. Его взгляд быстрым, оценивающим движением скользнул по рыцарям, карете и лишь на мгновение задержался на Рие.

Лоренц о чём-то коротко поговорил с ним, звон монет прозвучал приглушённо. Трактирщик кивнул и скрылся внутри. Вскоре появилась его жена – дородная женщина с одутловатым, но незлым лицом и руками, красными от работы. На её запястьях болтались простые деревянные браслеты.

– Девушку наверх, – вновь бросил Лоренц, не глядя на Рию. – Пусть приведёт себя в порядок.

Женщина, которую трактирщик назвал Мартой, жестом велела Рие следовать за ней. Та, еле переставляя онемевшие, ватные ноги, покорно поплелась за ней, с наслаждением чувствуя на лице тепло, исходящее из распахнутой двери.

Внутри трактир встретил её шумом приглушённых разговоров, треском поленьев в огромном камине и тем самым густым, почти осязаемым запахом еды, людей и старого дерева. Они поднялись по скрипучей лестнице и вошли в крошечную комнатушку под самой крышей. Обстановка здесь была более чем скромной: узкая железная кровать с тощим тюфяком, грубый деревянный табурет, жестяной умывальник с потрескавшимся кувшином и медный таз, тускло поблёскивавший в свете единственной сальной свечи.

Марта, пыхтя, внесла ведро с парящей водой и вылила её в таз, стоявший на полу.