Эрик Раст – Виват, моя королева! (страница 8)

– Она… ей было нужнее, – прошептала она, и ее собственный голос показался ей сиплым и чужим.

Мать-Агнесса внимательно посмотрела на нее. Впервые за все время ее взгляд был не осуждающим, а изучающим.

– Удивительно, – тихо, почти про себя, произнесла она. – В тебе, если верить письму из столицы, сидит демон гордыни и колдовства. Но ты, не колеблясь, делишься последним куском хлеба с убогой, чья душа давно ушла. Ты не плачешь и не ропщешь на судьбу вслух, хотя глаза твои полны такой бездонной тоски, что смотреть в них больно. Кто ты на самом деле, дитя мое?

Рия снова закрыла глаза, не в силах выдержать этот новый, проникающий в самую душу взгляд. Она ждала новых упреков, нового призыва к смирению, к признанию в несуществующих грехах.

Но Мать-Настоятельница просто тяжело, глубоко вздохнула, и скрип кровати подсказал Рии, что та поднялась.

– Отдыхай. Завтра вернешься к своим обязанностям.

И ушла, оставив ее одну в тишине лазарета, но уже не в полной пустоте. Где-то в самой глубине ее израненного сердца зародилось новое, странное и еще совсем неуловимое чувство. Это была крошечная, тончайшая трещинка в той ледяной, монолитной стене, что до сего дня наглухо отделяла ее от всего человеческого, живого мира. Кто-то увидел не просто «грешницу» или «колдунью». Кто-то увидел ее боль.

Вернувшись в свою келью под вечер, Рия подошла к маленькому, глубоко утопленному в стене зарешеченному окну. Туман сгущался, превращаясь в мелкую, колючую, почти невидимую изморось. Где-то там, за этими горами, за непроходимыми лесами в золотом замке жил ее мальчик.

Она прижала лоб к холодным прутьям решетки. Боль утраты, острая и живая, была сильнее, чем любой голод, холоднее, чем каменный пол под босыми ногами. И в этой новой, жестокой реальности не было и не могло быть места для королевы Линарии.

С того момента, как Линария попала в монастырь, прошли недели и даже месяцы, слившиеся в одну бесконечную, серую полосу, где один день был неотличим от другого, как звенья в каторжной цепи. Физическая боль от изнурительного труда притупилась, превратившись в привычный, фоновый гул существования, подобный далекому шуму прибоя.

Душевная же боль никуда не делась; она не утихла, а затаилась, стала глубокой и постоянной, как собственный стук сердца. Рия двигалась по монастырским коридорам и дворам, как призрак.

Однажды Рию, в наказание за якобы небрежно выметенный угол в трапезной, послали в самую дальнюю, заброшенную часть монастырского сада, собирать поздние, оставшиеся после первых заморозков ягоды с колючих, полузасохших кустов, росших у самого подножья голой скалы.

Это место было сырым и продуваемым всеми ветрами. Сюда редко заглядывали другие монахини, предпочитая обрабатывать более ухоженные грядки. Земля здесь была каменистой, бесплодной, усыпанной щебнем и обломками сланца.

Рия механически, почти не глядя, срывала мелкие, сморщенные и кислые ягоды, ее пальцы постоянно цеплялись за колючки, оставляющие на коже мелкие, кровоточащие царапины. Но она почти не чувствовала этой боли, потому что она заглушалась болью другой, внутренней. Ее мысли, как всегда, были там, далеко, за горами и лесами. Она представляла, как Лиам, ее мальчик, говорит свои первые слова; гадала, какой у него смех – звонкий, как колокольчик, или тихий, застенчивый; думала, на кого он больше похож – на нее или на отца… И вдруг ей подумалось: а помнит ли он ее вообще? Хоть капельку, на уровне запаха, прикосновения? Считает ли его новая «мать», леди Серандина, с ее холодными руками и ядовитой улыбкой, его своим сыном? Называет ли она его Лиамом или ему дали другое имя?

Волна отчаяния, горше и острее всех предыдущих, накатила на нее и, сбив с ног, лишила воздуха. Рия опустилась на корточки, спрятав лицо в грубую ткань власяницы на коленях, и тихо, беззвучно застонала, как раненое животное. Слез не было, они давно иссякли. Была только всепоглощающая, черная пустота, в которой не было ничего, кроме осознания собственного ничтожества. Она была никем. Ни королевой, ни матерью, ни женщиной с именем и судьбой. Просто пустым местом, обреченным на вечное, бессмысленное забвение в каменной тюрьме.

«Почему? – спрашивала она себя уже в сотый раз, и безмолвный, отчаянный крик, не находя выхода, разрывал ее изнутри. – За что? Я ничего не сделала! Я только любила его…»

Ее пальцы, грязные от земли, судорожно, в порыве бессильной ярости, впились в холодную, влажную, почти мертвую землю. Она чувствовала под ногтями грубый песок, острые краешки камешков, цепкие, мертвые корешки прошлогодних сорняков. И в этот миг она почувствовала тепло. Слабый, едва заметный, но безошибочно чужеродный импульс, исходящий не от нее, а из самой глубины земли, из-под толстого слоя камня и спрессовавшейся листвы. Импульс был таким слабым, что она сначала приняла его за дрожь собственного тела, за содрогание от рыданий, которые не могли вырваться наружу. Но нет. Это было что-то иное. Что-то древнее, могучее и бесконечно спокойное.

Рия не осознавала, что делает. Руководимая слепым, инстинктивным порывом, она прижала раскрытые ладони к земле, как бы ища опоры, ища спасения, цепляясь за единственное, что осталось, – за саму плоть мира. И мысленно, беззвучно, вложила в эту холодную землю всю свою боль, всю свою тоску, все свое одиночество, всю ярость и несправедливость, как выливают отраву в глубокий, бездонный колодец.

И земля ответила. Сначала это было едва заметное движение, щекотка под ее пальцами, будто кто-то крошечный слегка пошевелился. Потом, прямо между ее ладоней, из-под серого, неприметного камешка, проклюнулся росток. Не зеленый и сочный, а бледный, почти белесый, хрупкий, как паутинка. Он дрожал на холодном, пронизывающем ветру, и казалось, что он вот-вот сломается. И затем, на глазах у изумленной, затаившей дыхание Рии, он начал расти. Медленно, но неумолимо, с глухой, титанической силой пробуждающейся жизни. Стебелек тянулся вверх, наливаясь соком, на нем один за другим распустились два маленьких, кожистых листочка, темно-зеленых, почти черных в тусклом, сером свете этого места.

Росток был живым. Настоящим, осязаемым. И он родился здесь и сейчас, на этой бесплодной почве, от ее прикосновения. От ее боли, превращенной в нечто иное.

Рия замерла, боясь пошевелиться, боясь дыханием спугнуть это хрупкое, невозможное чудо. Она смотрела на росток, и впервые за долгие месяцы каменного отупения и скорби что-то дрогнуло в окаменевшей пустоте ее души. Это было не колдовство, не темная, разрушительная скверна, как твердил Теодор. Это было… созидание.

Осторожно, почти с благоговением, она кончиком пальца дотронулась до одного из листочков. И ей показалось, нет, она почувствовала легкое, едва уловимое теплое покалывание в подушечке пальца. Это была не признательность. Связь. Молчаливое понимание.

***

В тот вечер, вернувшись в свою ледяную келью, она стала иной. Внутри нее что-то перевернулось, сдвинулось с мёртвой точки, как огромный валун, столетиями лежавший на дороге. Она все так же молчала во время вечерней молитвы и скудной трапезы, но ее взгляд, обычно устремленный в пустоту или в пол, был уже не безучастным. Он стал внимательным, изучающим, пытливым. Она смотрела на каменные стены не как на преграду, а как на объект; на сестер не как на тюремщиц, а как на людей; на свой кусок хлеба как на дар земли, а не как на подачку.

На следующий день она снова нашла повод, чтобы оказаться у той скалы. Росток был жив, цепок и даже казался чуть крепче, чем накануне. Рия села рядом с ним на холодные камни, закрыла глаза и снова положила руки на землю, стараясь воспроизвести вчерашнее состояние. На этот раз она не вкладывала в землю свою боль и отчаяние. Она попыталась вложить… просьбу. Тихий, безмолвный зов, приглашение, надежду на контакт.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.