Эрик Раст – Виват, моя королева! (страница 7)

– Мойтесь, – коротко сказала она. – Одежду вашу… всю, придется сжечь. Вам оставят это.

Она положила на табурет свёрток из небелёного грубого холста. Развернув его, Рия увидела длинное, серое, без единого украшения платье из колючей плотной шерсти и такой же тёмный, почти чёрный платок. Монашеское одеяние. Саван для её прежней жизни.

Когда дверь закрылась, Рия с дрожащими руками расстегнула застежку плаща. Тяжёлая ткань с шуршанием упала на пол. Потом пришёл черёд ночнушки. Она стянула её с себя, словно сбрасывая кожу. Она смотрела на смятый комок ткани на полу, свидетельство ее боли и потери, и ее вдруг затрясло.

Опустившись на колени перед тазом, она окунула в воду грубую мочалку и кусок щелочного мыла, пахнущего дымом и золой. Первое прикосновение горячей воды к коже вызвало судорожный вздох.

Она терла кожу, пока она не покраснела, пытаясь стереть не только грязь и запах крови, но и память о последних днях. Горячая вода смывала часть усталости, часть отчаяния. Слезы текли по ее щекам и смешивались с водой в тазу, но она даже не пыталась их сдержать. Здесь, в этой каморке, ей было позволено быть слабой.

Вытершись до красноты грубым полотенцем, она надела новую одежду. Шерсть колола воспалённую кожу, платье висело мешком, скрывая всё, что делало её женщиной. Она накинула платок, спрятав под ним свои волосы. В мутном осколке зеркала над умывальником на неё смотрело бледное, искажённое отражение.

Спустившись вниз, Рия получила свою скудную порцию похлебки и кусок хлеба. Она ела молча, сидя в углу зала, не поднимая глаз, чувствуя странную легкость и пустоту под грубой тканью. Рыцари шумели за своим столом, их разговоры доносились до нее как отдаленный гул. Никто не обращал на нее внимания. Она была серым пятном, призраком в монашеском одеянии.

Позже, лежа на жесткой постели в своей каморке и прислушиваясь к ночным звукам трактира, она понимала, что эта ночь стала водоразделом. Завтра путь продолжится. Но ехать в карете будет уже не та женщина, что пережила роды и потерю, а безликая послушница в сером платье.

Глава 6

Карета, больше похожая на передвижную гробницу или клетку на колесах, остановилась с глухим скрипом. Деревянные оси взмолились о пощаде в последний раз, и воцарилась тишина. Дверь распахнулась с лязгом, и в лицо Рии ударил резкий, холодный ветер с предгорий. Он не нес в себе свежести; он пах сыростью погреба, древесной золой и прелыми листьями, словно сама земля здесь была больна. Солнечного света здесь не было и в помине. Здесь царствовал вечный полумрак, а небо было затянуто плотной, неподвижной пеленой тумана, в котором тонули вершины елей.

– Выходи, – бросил один из стражников, сопровождавших повозку.

Рия не сопротивлялась. Внутри нее не было ни страха, ни гнева – лишь выжженная, зияющая пустота, поглотившая все чувства. Она механически выползла наружу. Одеревеневшие от долгого бездействия ноги подкосились, и она едва удержалась, судорожно вцепившись в скрипучую дверцу кареты. Каждое ее движение отзывалось ноющей болью во всем теле.

Перед Рией, вписанная в склон мрачной горы, высилась отнюдь не благодатная обитель, как можно было представить по ее названию Монастырь Всех Богов, а суровая каменная крепость. Стены монастыря, сложенные из темного, почти черного, отполированного дождями и ветром камня, были начисто лишены каких-либо украшений, словно сама мысль о красоте считалась здесь тяжким грехом. Узкие, как бойницы окна смотрели на мир с немым укором.

Ведущая в монастырь почерневшая от времени дубовая дверь, окованная массивными железными полосами с приделанным в центре громадным кольцом-молотом, была закрыта. Она напоминала врата в загробный мир, не сулящие ничего, кроме вечного забвения.

Стражи постучали, и гулкий звук, сорвавшийся с молотка, тут же бесследно, растворился в поглощающем все, тумане.

Из-за двери послышались неторопливые, мерные шаги, звякнул тяжелый засов, и створки будто нехотя, со скрипом отворились. В дверях показалась женщина в строгих, черно-серых одеждах. Ее лицо было бледным и иссечённым сетью мелких, глубоких морщин. Глаза, цвета промозглого зимнего неба, холодно и оценивающе оглядели Рию.

– Сестра Лициния? – произнесла она ровным, безжизненным голосом, не несущим в себе ни тепла, ни неприязни. – Мы ждали тебя.

Рия промолчала, ощущая, как новое имя ложится на нее, как саван. От королевы Линарии, от «Рии», от самой ее сущности, казалось, не осталось ничего. Только это чужое, навязанное имя, клеймо, заменяющее личность.

– Я Мать-Настоятельница Агнесса. С этого момента этот монастырь – твой дом и твоя искупительная темница. Здесь, в трудах и молитвах, ты будешь очищать свою душу от скверны, в которой тебя обвиняют. Забудь о прошлой жизни. Она для тебя умерла. Как и ты для нее.

Жестом, не терпящим возражений, настоятельница велела Рин следовать за собой. Потом отвернулась, и ее темная, прямая фигура стала медленно растворяться в сгущающемся полумраке коридора.

Рия осторожно шагнула во тьму. Стражи остались снаружи. Дверь с тяжелым грохотом захлопнулась, и Рия не просто услышала этот звук, она почувствовала его физически, всем своим существом, как захлопнувшуюся крышку собственного гроба. Последняя, тонкая, как паутина, связь с внешним миром была бесповоротно разорвана.

***

Условий для жизни в монастыре практически не было. Холодная келья с голым каменным полом, узкая кровать с колючим соломенным тюфяком и тонким, грубым одеялом, деревянная табуретка и маленький столик с огарком свечи. Скудная пища черствый, как камень, хлеб, безвкусная овсяная похлебка, иногда варенные коренья, пахнущие землей.

А жизнь Рии теперь сводилась к нескольким бесконечно повторяющимся, доводящим до отупения действиям. Подъем до рассвета под пронзительный звон колокола, взывающий к утренней молитве. Бесконечные часовые службы в ледяной, продуваемой сквозняками часовне, где колени немели и коченели от соприкосновения с холодным камнем, а собственный голос сливался с монотонным, неумолимым гулом других голосов в безликой, лишенной смысла молитве.

И труд. Изнурительный, унизительно примитивный, физический труд. Мытье каменных полов огромными, тяжелыми щетками, от которых болели спина и руки; стирка грубого полотна в ледяной, обжигающей до судорог воде ручья; прополка огорода под пронизывающим насквозь влажным ветром. Руки Рии, некогда знавшие лишь шелк, бархат и нежные прикосновения, покрылись грубыми мозолями, трещинами и ссадинами.

Но физические лишения были ничто по сравнению с душевной пустотой, что разверзлась внутри нее. Ее горе было огромным, черным, бездонным озером, вода в котором была густой, как смола. Она тонула в нем, не в силах выплыть, не в силах даже крикнуть.

***

По ночам Рия не плакала, просто слез у нее уже не осталось. Она просто лежала и смотрела в непроглядную тьму, слушая, как за стенами монастыря воет ветер, пытаясь вызвать в памяти лицо своего сына. С каждым днем его образ становился все призрачнее, черты расплывались, стирались, как рисунок на песке. Она забывала его. И это повергало ее в новый, более страшный виток безмолвного отчаяния.

Мать-Настоятельница наблюдала за ней постоянно, ее присутствие ощущалось физически, как жара или холод. Ее пронзительный, всевидящий взгляд сопровождал Рию на молитве, на работе, во время трапезы. Первое время в глазах Настоятельницы читалось лишь суровое осуждение и ожидание покаяния за мнимые грехи.

– Твое сердце ожесточилось, дитя мое, – сказала она как-то раз, когда Рия механически, с пустым взглядом перебирала деревянные четки, не в силах сконцентрироваться на словах молитвы. Ее губы шевелились, но ум был далеко, в королевских покоях, у резной колыбели. – Гордыня, как червь, точит тебя изнутри и не позволяет смириться. Но помни: стены этого монастыря стоят здесь триста лет. Они пережили бури, мятежи и падения королей. Они переживут и твое упрямство.

Рия не отвечала. Что она могла сказать? Что ее единственный грех в том, что она родила наследника тому, кто возненавидел сам воздух, которым она дышала? Что ее гордыня растоптана в пыль и меркнет перед всепоглощающей, животной тоской по ребенку, чей запах она уже не могла вспомнить?

Глава 7

Однажды, во время уборки картофеля, силы окончательно оставили Рию. Мир поплыл перед глазами, краски сперва вспыхнули, затем погасли, сменившись чернотой, и она без чувств рухнула на влажную, холодную землю, между грядками картофеля.

Очнулась она в лазарете в маленькой аскетичной комнате, пахнущей травами и плесенью. Она лежала на жесткой койке, накрытая тонким одеялом. Над ней склонилась Мать-Настоятельница, держа в руках кружку с водой.

– Пей, – приказала она Рие, но в ее голосе, обычно отточенном и холодном, не было прежней ледяной твердости. Сквозь привычную резкость пробивалась усталость, а может быть, что-то еще.

Рия с трудом приподнялась и сделала несколько жадных глотков.

– Ты не ела три дня, – констатировала Настоятельница, глядя на нее поверх кружки. – Ты отдавала свою хлебную пайку той сумасшедшей Марфе, что роется в компостной куче. Зачем?

Рия отвела взгляд, уставясь на трещину в каменной стене. Та, другая послушница, была стара, слаба умом и вечно голодна. Ее потерянный, блуждающий взгляд, полный немого вопроса, напоминал Рии о ком-то бесконечно несчастном и беззащитном, и она не могла заставить себя съесть свой скудный паек, видя этот взгляд.