Эрик Раст – Виват, моя королева! (страница 5)

Все замерли, уставившись на это непостижимое представление.

Рия смотрела на место, где только что стоял кувшин, не в силах отвести взгляд. Внутри у нее все оборвалось и провалилось в ледяную пустоту. Она не думала о колдовстве. Не желала этого. Но магия вырвалась из нее, как вырывается крик от внезапной боли, как хлещут слезы от невыносимого горя. Это была плоть от плоти ее отчаяния. Рия медленно, преодолевая оцепенение, подняла глаза на мужа.

Ярость на лице Теодора сменилась чем-то гораздо более страшным и окончательным. Глубоким, первобытным, почти физиологическим отвращением. Он смотрел на нее не как на непокорную жену, а как на нечто чужеродное, опасное, нечистое. Как на ядовитую змею, которую обнаружил у себя на подушке.

– Колдовство, – прошипел он, и в его сиплом шепоте слышался леденящий душу ужас, смешанный с торжеством человека, нашедшего последнее, недостающее доказательство. – Прямо у меня под носом. В моем собственном доме.

– Нет… – попыталась выдохнуть Рия, но ее голос был беззвучным, задушенным спазмой в горле. – Я не хотела… это не я…

Леди Серандина с преувеличенным ужасом прижала длинные пальцы к горлу, ее глаза стали круглыми, как блюдца.

– Ваше Величество! Она… она ведьма! Во плоти! Подтвердилось все, что говорили о ее проклятом роде! Она прямо сейчас в приступе ярости наслала на вас порчу!

Теодор не сводил с Рии своего взгляда, полного чистой, незамутненной ненависти.

– Выйди вон, – произнес он тихо, но так, что каждый слог вонзился в нее, как отточенная спица. – И не смей показываться мне на глаза. Никогда. Ступай в свои покои и жди моего решения. Не выходи, не пытайся ни с кем говорить. Ты поняла меня?

Рия больше не сопротивлялась. Не было сил. Не было надежды. Она была совершенно разбита, опустошена до дна. Она повернулась, не в силах больше выносить его взгляд, и, не помня себя, побрела к двери.

За спиной она услышала взволнованный, ядовитый шепот Серандины: «Мой король, нужно действовать без промедления… наследник… боги, он может быть тоже заражен этой скверной… его душа под угрозой…»

Дубовая дверь с глухим стуком захлопнулась за Рией, отсекая эти страшные слова. Но было уже поздно. Она сама, своим неподконтрольным ужасом, предоставила им все доказательства своего прегрешения, все, какие им были нужны. Магия, которую она так тщательно подавляла, наконец вырвалась на свободу. И своим побегом она принесла ей не облегчение, а полную и безоговорочную погибель.

Глава 4

Боль пришла с рассветом, не как гость, а как захватчик. Острая и неумолимая, она вонзилась в низ ее живота, заставив Рию проснуться от собственного животного стона, который вырвался из ее горла помимо воли. И почти сразу в полумраке покоев вокруг нее засуетились тени повитух и горничных, их лица в свете дрожащих свечей были масками профессионального спокойствия, но в бегающих взглядах и сжатых губах читалась неподдельная тревога. Воздух был тяжел от запаха ладана, который жгли из-за предчувствия беды. Роды начались раньше срока, на целых две луны, и это знание было тяжелее балдахина, висящего над кроватью.

Последующие часы слились в одно сплошное, размытое полотно из боли. Оно было разной текстуры: тупой и давящей, как жернов; острой и рвущей, как раскаленный крюк; волнообразной и удушающей, как погружение в кипящую смолу. Рия металась на промокшей от пота постели, ее пальцы впивались в руки служанок, оставляя на них красные следы. Мир сузился до четырех стен, до конвульсивных схваток, каждая из которых казалась последней, разрывающей ее надвое. Сквозь туман пробивалась лишь одна мысль, одно имя, которое она хрипло повторяла, как заклинание, как якорь спасения: «Сын… мой мальчик… живи… только живи…»

В минуты наивысшей слабости, когда первобытный страх за ребенка становился невыносимым, перекрывая саму физическую боль, она кричала имя мужа. «Теодор!» – вопила она в подушку, в темноту, умоляя, чтобы он был рядом, чтобы его холодное присутствие хоть как-то защитило их дитя, чтобы он увидел, какую цену она платит за его наследника. Но дверь оставалась недвижима. Теодор не приходил.

Вместо него, в самый разгар мук, в покоях появилась леди Серандина. Она не приближалась к ложу, не предлагала помощи. Она стояла в дверях, прислонившись к косяку, и наблюдала за происходящим с холодным интересом, словно смотрела на трудные роды кобылы в королевских конюшнях с любопытством, лишенным всякого сострадания. Ее присутствие было хуже, чем отсутствие короля. Оно было ядовитым, зловещим вестником, нарушающим и без того хрупкую священность момента.

– Бедная, бедная королева, – проговорила она. – Такие нечеловеческие мучения. Почти, как если бы сама природа, сама земля противилась рождению этого… ребенка.

Рия слишком измучилась, чтобы ответить, чтобы найти слова, которые могли бы отгородить ее от этого яда. Она лишь сжала зубы до хруста и погрузилась в новую, огненную волну боли, пытаясь вытолкнуть из себя и эту женщину, и свой страх, и все свое отчаяние.

И вот, когда силы уже почти окончательно оставили ее, когда зрение начало расплываться, а голоса повитух стали доноситься как будто из-под толстого слоя воды, случилось чудо. Последний, нечеловеческий, рвущий связки рык, пронзительный, режущий крик, и…

Тишина. На одно, единственное, вечное мгновение наступила абсолютная, оглушительная, пугающая тишина. Время будто бы остановилось. А затем раздался крик младенца. Чистый, полный дикой, первозданной жизни. И время вновь начало свое движение.

Повитуха, испачканными в крови руками, подняла крошечное тельце.

– Сын, Ваше Величество! У вас сын! Здоровый мальчик!

Слезы, горячие и соленые, хлынули из глаз Рии, смешиваясь с потом на ее лице. Ей осторожно положили на обнаженную грудь этот маленький, теплый, отчаянно шевелящийся комочек жизни. Он был таким крошечным, таким идеальным. Его кожа была мягкой и бархатистой. Крошечные пальчики с невероятной, инстинктивной силой сжались вокруг ее указательного пальца, и эта хватка показалась ей самой могущественной в мире – хватка новой жизни, цепляющейся за свое начало.

– Лиам… – прошептала она, едва слышно, называя его имя, которое придумала в тишине своих покоев, втайне ото всех. – Мой мальчик. Мой принц. Мое солнце.

В этот миг все страхи, все унижения, вся боль, все отступило, смытое этой волной чистейшего, животворящего чувства. Остались только они двое, связанные неразрывной пуповиной любви. Она и ее сын. Ее единственная, настоящая, нерушимая семья. Она прижала его к себе, вдыхая его запах, запах новой жизни и безграничной надежды, чувствуя, как ее разорванная на части душа начинает потихоньку, болезненно, но неумолимо срастаться вокруг этого теплого комочка. Он был ее спасением. Ее искуплением. Ее будущим.

И в этот момент дверь в ее покои с грохотом распахнулась с такой силой, что массивная дубовая створка ударилась о каменную стену, едва не сорвавшись с петель. На пороге, залитый светом факелов из коридора, стоял король Теодор. Он был в полном боевом облачении: темная, полированная сталь лат, пурпурная мантия, шлем под мышкой. Словно он только что вернулся с поля боя, а не ждал в соседней комнате вестей о рождении наследника. За его спиной, заполняя проем, теснилась его личная гвардия в сияющих на огне латах, с обнаженными мечами в руках. И рядом с ним, как его зловещая тень, стояла леди Серандина, на ее идеально бледном лице играла едва сдерживаемая, торжествующая улыбка, которую не мог скрыть даже притворный ужас в глазах.

Радость на лице Рии замерла, превратилась в маску изо льда и ужаса. Она инстинктивно, всем телом, прикрыла ребенка, пытаясь стать для него живым щитом.

– Теодор… – выдохнула она, и ее голос был хриплым от недавних криков. – Смотри… наш сын… твой наследник…

Он не взглянул на ребенка. Его глаза, холодные и бездушные, были прикованы к ней, к ее бледному, осунувшемуся лицу, к ее распущенным волосам, прилипшим ко лбу.

– Отойдите от нее, – скомандовал он повитухам и служанкам. Его голос был ровным и не оставляющим места для возражений. Те, побледнев как полотно, отшатнулись к стенам, опуская глаза, стараясь стать невидимками.

Теодор сделал несколько тяжелых, гулких шагов вперед, его доспехи громко лязгали в звенящей, мертвой тишине покоев, нарушенной лишь тихим похныкиванием младенца.

– Линария Эльрин, – его голос гремел, лишенный всяких эмоций, кроме ледяного, безразличного презрения. – Ты родила ребенка. Наследника престола Тэзарии.

Рия молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Ее сердце бешено колотилось где-то в горле, предчувствуя неминуемую беду.

– И этот ребенок, – продолжил король, отчеканивая каждое слово, будто выбивая их на скрижалях приговора, – будет воспитан как истинный принц крови, лишенный слабости, сентиментальности и… той скверны, что ты пыталась в него привнести своим проклятым родом.

– Что?.. – прошептала она, и в ушах у нее зазвенело. – О чем ты?.. Что ты говоришь?..

– О твоем колдовстве! – громыхнул он, и его голос, наконец, сорвался на крик, полный давно копившейся ярости. – О твоей неверности! Ты думала, я слеп? Думала, твои темные, подпольные ритуалы останутся незамеченными?

Он сделал резкий, отрывистый жест рукой в латной перчатке. Один из стражников шагнул вперед и с глухим стуком бросил к ногам кровати какой-то предмет.