Эрик Раст – Виват, моя королева! (страница 4)

– Мой король, – окликнула она Теодора, – я… я чувствую недомогание. Позвольте мне удалиться.

Теодор обернулся к ней. Его взгляд был отстраненным, холодным, с легкой тенью раздражения тем, что его отвлекли от важного дела.

– Конечно, – отрезал он, не глядя ей в глаза. – Идите. Отдыхайте. Вам действительно стоит поберечь силы.

В его тоне не было ни капли участия или заботы, ничего, кроме формальности.

Рия вышла из пиршественного зала, чувствуя на своей спине сотни взглядов. Передернув плечами, она поспешила скрыться в своих покоях. Ее шаги эхом отдавались в пустых, холодных, погруженных в полумрак коридорах. Она понимала, что только что стала свидетелем не просто появления новой придворной дамы. Она видела, как при полном одобрении короля закладывается первый, тщательно отесанный камень в фундамент ее собственного падения. И хуже всего было то, что ее муж, ее король и повелитель, не просто позволял этому произойти. Он с нетерпением, с холодным, расчетливым огнем в глазах, помогал заложить его.

Глава 3

Прошло несколько недель с момента появления леди Серандины. Для Рии ее покои превратились в единственную гавань, но даже здесь, в этих стенах, обитых шелком и уставленных дорогой утварью, ее настигал страх. Он прятался в глубоких тенях за балдахином кровати, шелестел страницами пожелтевших книг, сквозил в каждом дуновении. Это был тройной страх: леденящий душу страх перед мужем, всепоглощающий, животный страх за сына, и самый изнурительный – страх перед самой собой, перед той тихой, неподконтрольной силой, что дремала в ее крови, как зверь в клетке.

Теодор почти не удостаивал ее своим вниманием. Его время и благосклонность теперь безраздельно принадлежали леди Серандине. Та, словно ядовитый плющ, оплела короля своими кажущимися разумными советами, тонкими комплиментами и ядовитыми намеками, которые всегда доходили до Рии через вереницу бесстрастных слуг и придворных, желающих донести до королевы правду. Ходили упорные слухи, что король даже позволяет новой фаворитке присутствовать на закрытых советах по военным делам – неслыханная привилегия для женщины, граничащая с кощунством.

Однажды после полудня, когда солнце стояло в зените и пыль золотистыми столбами висела в застывшем воздухе, Рия пыталась найти покой сидя в кресле возле открытого окна.

«Все будет хорошо, – пыталась она убедить себя, закрывая глаза и чувствуя, как ребенок толкается внутри, напоминая о своей реальности. – Родится наследник. Он посмотрит на сына, увидит в нем продолжение своей династии, и его сердце смягчится. Он должен… Должен же в нем проснуться отец?»

Но эта хрупкая, как мыльный пузырь, надежда раз за разом разбивалась о воспоминание ледяного взгляда Теодора, увидевшего треснувшее стекло в тронном зале.

Внезапно тишину сада нарушили резкие, чересчур громкие шаги. В дверях появилась одна из ее новых горничных – девушка с лицом куклы, навязанная ей недавним распоряжением короля. Ее глаза были пусты, а губы сжаты в тонкую ниточку.

– Ваше Величество, король требует вашего немедленного присутствия в малом тронном зале. – отчеканила служанка.

А сердце Рии провалилось куда-то в бездну. Теодор «требовал», а не «просил». И малый тронный зал… Он использовался для частных, зачастую крайне неприятных аудиенций, для вынесения приговоров опальным вельможам. Посещение этого зала никогда не сулило ничего доброго.

– Сейчас? – слабо спросила она, инстинктивно прикрывая живот рукой. – Я не совсем хорошо себя чувствую…

– Король ждет, – парировала горничная без тени сочувствия или даже простой человечности. – Он не потерпит промедления.

С тяжелым чувством в груди Рия сменила простое платье на более подобающее случаю парчовое, которое душило ее своим весом, и, сопровождаемая стражниками, чье молчание было красноречивее любых слов, направилась к мужу.

Малый тронный зал был мрачным помещением. Высокие окна с темными витражами пропускали мало света, окрашивая все вокруг в багровые и синие тона. Теодор восседал на своем кресле-троне из черного дерева, вырезанного в виде грифонов. Леди Серандина сидела справа от него в низком, но изысканном кресле, словно равная. Она вышивала, ее тонкие пальцы ловко орудовали длинной иглой, и лишь изредка поглядывала на Рию с легкой, застывшей на губах презрительной усмешкой, будто наблюдала за интересным спектаклем.

– Вы звали меня, мой король? – тихо произнесла Рия, опускаясь в низком реверансе, который дался ей с огромным трудом из-за большого и тяжелого живота.

Теодор не сразу удостоил ее ответом, делая вид, что заканчивает просматривать какой-то пергамент. Наконец, он поднял на нее глаза. В них не было ни тепла, ни даже привычной холодной, официальной вежливости. Только плохо скрываемое, острое раздражение, как будто он отрывался от важного дела ради пустяка.

– Да. Речь идет о землях, что принадлежали вашему отцу. О долине Эльрин.

Рия насторожилась, будто уловила запах дыма. Эти земли были ее приданым, последним клочком наследия ее опального рода, который формально все еще находился под ее управлением. Последняя нить, связывавшая ее с прошлым.

– Что с ними не так, мой король? – ее голос прозвучал хрипло.

– С них поступает недостаточно податей, – вставила своим сладким, словно патока, голосом Серандина, не отрываясь от вышивки. – управляющий, оставленный вашим покойным отцом, явно не справляется. Или, что более вероятно, не хочет справляться, полагаясь на милость своей госпожи.

– Леди Серандина права, – холодно, отчеканивая каждое слово, подтвердил Теодор. – Я принял решение. Управляющий будет смещен и предан суду за нерадение. Его место займет человек, предложенный домом Вальтур. Он наведет там должный порядок и обеспечит стабильное поступление средств в королевскую казну.

Рия почувствовала, как земля буквально уходит из-под ее ног. Это был не просто вопрос денег. Это был акт символического уничтожения. Он забирал у нее последнее, что связывало ее с родовой идентичностью, с памятью о предках. Он отдавал родовые земли ее семьи, землю, которую она любила всем сердцем, в руки клана своей фаворитки! Это была казнь без кровопролития.

– Мой король, прошу вас, – голос Рии дрогнул, слезы подступили к глазам, но она изо всех сил пыталась сдержаться, пыталась говорить разумно. – Этот человек, старик Орвен, служил нашему дому верой и правдой сорок лет! Он знает каждую пядь той земли, каждую семью крестьян. Просто этот год был засушливым, неурожайным… Я могу поручиться за него! Его честь безупречна!

Теодор посмотрел на нее, и его лицо, обычно бесстрастное, исказилось гримасой искренней и глубокой брезгливости, будто он смотрел на какую-то гадость.

– Ты поручишься? – он намеренно использовал фамильярное «ты», срывая с нее покров королевского достоинства, унижая до уровня служанки. – И чем? Своей детской наивностью? Своей слепой верой в людей, которые лишь пользуются твоей слабостью и предают доверие? Я сыт по горло твоими слезливыми просьбами и полной некомпетентностью в делах управления, Линария!

Его голос гремел под сводами зала, заставляя вибрировать воздух. Рия отшатнулась, словно от физического удара, наткнувшись бедром на край тяжелого дубового стола. Она видела, как уголки губ Серандины поползли вверх в едва сдерживаемой, торжествующей улыбке, которую та прикрыла своей вышивкой.

И тут в Рие что-то надломилось. Та плотина терпения, покорности и страха, что она возводила все эти месяцы, рухнула под напором горькой обиды, несправедливости и отчаяния. Все это, копившееся и давившее на нее изнутри, прорвалось наружу горячей, неконтролируемой волной. Она уже не могла и не хотела это сдерживать.

– Это не моя некомпетентность! – выкрикнула она, и ее собственный голос, к ее ужасу и изумлению, зазвучал громко и четко. – Это ваша месть! Вы хотите стереть с лица земли все, что осталось от моего рода! Выкорчевать память о нем! И отдать все… все ей! – она резким, неистовым жестом ткнула пальцем в сторону Серандины.

В зале стало оглушительно тихо. Даже Серандина замерла с иголкой, занесенной для следующего стежка, ее глаза расширились от изумления и неподдельного, жадного злорадства. Никто и никогда не осмеливался говорить с королем Тэзарии таким тоном.

Лицо Теодора стало багровым, жилы на шее и висках набухли. Он медленно, с хищной плавностью, поднялся с кресла, и его фигура в пурпурной мантии вдруг показалась Рие гигантской, заполнившей собой все пространство, заслонившей свет.

– Как ты СМЕЕШЬ?! – его рык был подобен удар грома среди ясного неба. – Ты, чей род запятнан колдовством и предательством! Ты, которую я вознес из грязи и опалы, даровав титул и корону, которая твоим предкам и не снилась! Ты должна быть благодарной, молчаливой и послушной, а не высказывать мне свое ничтожное, пустое мнение!

Он шагнул к ней, и его рука нервно сжалась в кулак. Рия в ужасе отпрянула, чувствуя, как холодная струя страха за себя и ребенка, затмевает все остальное – и гнев, и обиду. Она сжалась в комок, не в силах оторвать взгляд от искаженного яростью лица мужа.

И в этот миг, на пике ее безграничного ужаса, произошло нечто странное.

Раздался глухой, но отчетливый звук. Позади Рии, всего в паре футов от нее, стоял изысканный, невесомый кувшин из венецианского стекла – дипломатический дар от иноземного посла, шедевр мастерства, переливавшийся всеми цветами радуги. И вдруг, без единого прикосновения, он… смялся. Стекло скорчилось, сморщилось, будто его бросили в невидимый, нестерпимо горячий огонь. Раздался тот самый жуткий, похрустывающий звук. И через мгновение все, что осталось от кувшина, рассыпалось в мелкую, сверкающую на тусклом свете пыль, оставив на полированной столешнице лишь мокрое пятно от воды.