Эрих Ремарк – Чёрный обелиск (страница 85)

— Когда ты, гордый циник, доживешь до моих лет, ты, может быть, поймешь, что вера — не только удобная штука, но иногда даже соответствует действительности.

— Хорошо, — говорю я. — Но как ты все-таки смотришь на длинный тесак мясника Ватцека и острый глаз вдовы Конерсман?

— Мрачно, — отвечает он. — А Ватцек — идиот. Он в настоящее время счастливее, чем когда бы то ни было — потому что Лиза ему изменяет и, чтобы усыпить его бдительность, более приветлива с ним. Подожди, ты еще увидишь, как он будет орать, когда она снова станет верной женой и начнет вымещать на нем свою злость. Ладно, пошли обедать! Продолжить совместный анализ ситуации можно будет и после.

Эдуард чуть не падает в обморок, когда мы переступаем порог «Валгаллы». Доллар уже подбирается к триллиону, а тут опять заявляемся мы, да еще с таким видом, будто у нас неисчерпаемый запас талонов на обед.

— Вы их сами печатаете!.. — заявляет он. — Вы самые настоящие фальшивомонетчики! Вы тайно печатаете талоны!

— Соблаговолите подать нам бутылку Форстер Иезуитенгартена, — с достоинством произносит Георг. — Но только после обеда.

— Почему это после обеда? — с подозрением переспрашивает Эдуард. — Что вы опять мудрите?

— Потому что это слишком хорошее вино для того, что́ ты в последние недели подаешь под видом еды, — отвечаю я.

Эдуард раздувается от возмущения.

— Обедать на прошлогодние талоны — за каких-то вшивых шесть тысяч марок! — да еще критиковать мою кухню! — это уж слишком! Другой бы на моем месте давно вызвал полицию!

— Вызывай, не стесняйся! Только учти: еще одно слово — и мы будем обедать здесь, а вино пить в «Гогенцоллерне»!

Эдуард после этих слов становится похож на воздушный шар, который вот-вот лопнет. Но он берет себя в руки. Из-за вина.

— Язву желудка — вот что я с вами заработал и больше ничего! — бормочет он, поспешно удаляясь. — Из-за вас мой желудок уже ничего, кроме молока, не принимает!

Мы садимся за столик и осматриваемся. Я украдкой, испытывая угрызения совести, кошусь на стойку бара, но Герды там нет. Зато я вижу, как через зал, бодрой походкой, ухмыляясь, к нам направляется знакомая личность.

— Кого я вижу! — говорю я Георгу. — Ризенфельд! Уже опять здесь! Кто знал тоску, поймет мои страданья...[39]

Ризенфельд приветствует нас.

— Вы приехали как раз вовремя, чтобы поблагодарить нашего юного идеалиста, — говорит Георг. — Он вчера за вас дрался на дуэли. Это была американская дуэль — нож против куска мрамора.

— Что такое? — Ризенфельд садится и через весь зал заказывает бокал пива. — Что за дуэль?

— Господин Ватцек, супруг мадам Лизы, которую вы преследуете своими знаками внимания в виде цветов и шоколадных конфет, решил, что это дары моего боевого товарища, и подкараулил его с длинным ножом.

— Ранены? — коротко осведомляется Ризенфельд и осматривает меня.

— Пострадала только его подметка, — отвечает за меня Георг. — Ватцек легко ранен.

— Вы опять выдумываете?

— На этот раз нет.

Я с удивлением смотрю на Георга. Его наглость переходит все границы. Но Ризенфельда не так просто уложить на лопатки.

— Ему надо исчезнуть! — заявляет он тоном римского императора.

— Кому? — спрашиваю я. — Ватцеку?

— Вам!

— Мне? Почему не вам? Или вам обоим?

— Ватцек на этом не остановится. Вы — естественная жертва. Подозревать нас ему и в голову не придет: мы оба лысые. А вам надо уехать. Согласны?

— Нет, — отвечаю я.

— Вы ведь все равно хотели уехать?

— Да, но не из-за Лизы.

— Я сказал «все равно», — не унимается Ризенфельд. — Вы ведь хотели отведать бурной жизни большого города?

— В качестве кого? В больших городах никто никого бесплатно не кормит.

— В качестве сотрудника одной из берлинских газет. На первых порах зарабатывать будете немного, но вполне достаточно, чтобы свести концы с концами. А дальше все зависит от вас.

— Что? — произношу я, не веря своим ушам.

— Вы ведь сами меня не раз спрашивали, нет ли у меня на примете какой-нибудь работы для вас! Ну вот ваш покорный слуга воспользовался своими связями и... Одним словом, у меня для вас кое-что есть. Поэтому я и решил к вам заглянуть. Первого января можете приступать к работе. Должность небольшая, но в Берлине! Вы довольны?

— Стоп! — вмешивается Георг. — С момента подачи заявления он обязан отработать у меня пять лет.

— Значит, ему придется удрать, не уволившись. Ну заметано?

— Сколько ему будут платить?

— Двести марок, — невозмутимо сообщает Ризенфельд.

— Так я и думал, — говорю я. — Все это лишь фата-моргана.

— Это что, ваше любимое развлечение — дурачить людей? Двести марок! Существует ли еще в природе такая смехотворная сумма?

— Да, с некоторых пор она снова существует, — отвечает Ризенфельд.

— Где? — спрашиваю я. — В Новой Зеландии?

— В Германии! Ржаная марка. Не слышали?

Мы с Георгом переглядываемся. До нас доходили слухи о какой-то новой денежной единице. О марке как эквиваленте определенного количества ржи. Но за последние годы было столько слухов, что никто в это не поверил.

— На этот раз все правда, — говорит Ризенфельд. — Я знаю это из надежных источников. А со временем ржаная марка превратится в золотую. За всем этим стоит правительство.

— Правительство! Которое само же и устроило инфляцию!

— Возможно. Но теперь пришло время перемен к лучшему. У правительства больше нет долгов. Триллион марок будет соответствовать одной золотой марке.

— А потом эта золотая марка тоже полетит вниз? И мы еще раз сыграем в эту увлекательную игру.

Ризенфельд допивает свое пиво.

— Вы согласны или нет? — спрашивает он.

В ресторане словно вдруг воцарилась гробовая тишина.

— Да, — отвечаю я, и у меня такое ощущение, будто это говорит за меня кто-то другой.

Я не решаюсь посмотреть на Георга.

— Вот это другой разговор, — говорит Ризенфельд.

Я смотрю на скатерть на столе. Ее узоры расплываются у меня перед глазами. Потом я слышу голос Георга:

— Официант! Мы желаем получить заказанную бутылку Форстер Иезуитенгартена немедленно!

Я поднимаю голову.

— Ты же спас нам жизнь, — говорит он. — Поэтому...

— Нам? Почему нам? — удивляется Ризенфельд.

— Спасти одну жизнь — значит спасти несколько жизней, — не теряется Георг. — Каждая жизнь тесно связана с другими жизнями.

Самый трудный момент позади. Я с благодарностью смотрю на Георга. Я предал его, потому что не мог иначе, и он это понял. Он остается в Верденбрюке.

— Ты как-нибудь навестишь меня, — говорю я. — И я познакомлю тебя со знаменитыми актрисами и другими светскими львицами Берлина.