Эрих Ремарк – Чёрный обелиск (страница 87)

Мы проходим друг мимо друга.

— Вот эту красную гниду мы знаем! — кричит вдруг один из них.

Огненно-рыжая шевелюра Вилли светится даже в ночной темноте.

— И лысого тоже! — кричит второй, показывая на Георга. — Бей их!

— Давай, Лиза! — командует Георг.

Мы успеваем увидеть ее сверкающие подметки.

— Эти трусы хотят вызвать полицию! — вопит белокурый очкарик, делая попытку догнать Лизу, но Вилли дает ему подножку, и он падает на землю.

Через секунду бой уже в разгаре. Нас пятеро без Ризенфельда. Вернее четверо с половиной. Половина — это Герман Лотц, наш фронтовой товарищ, у которого по локоть ампутирована левая рука. Он и еще один фронтовик, коротышка Кёлер, прибились к нам в кафе «Централь».

— Герман! Смотри, чтобы они тебя не сбили с ног! — кричу я. — Держись в центре! А ты, Кёлер, если тебя собьют — кусайся!

— Спиной к стене! — командует Георг.

Команда правильная, вот только единственная стена в пределах досягаемости — это огромная витрина ателье мод «Макс Кляйн». Германские патриоты дружно атакуют нас, а кому охота быть прижатым к стеклянной витрине? Сначала раздерешь себе спину об осколки стекла, а потом еще будешь платить за разбитую витрину! Если мы завалимся в эту витрину, возмещение убытков, конечно, повесят на нас. Удрать нам вряд ли удастся.

Пока что мы держимся кучкой. Витрина ярко освещена, и мы хорошо видим своих врагов. Я узнаю одного из них — он из тех, с которыми мы сцепились в кафе «Централь». Следуя старому, надежному принципу — сначала вывести из строя вожака, — я кричу ему:

— Эй ты, трусливая жопа с ушами! Подходи поближе!

Но он не клюет на мою военную хитрость.

— Вытащите его сюда! — командует он своим гвардейцам.

Трое бросаются ко мне. Вилли сбивает одного с ног ударом кулака. Второй бьет меня резиновой дубинкой по руке. Мне до него не дотянуться. Вилли, заметив это, подскакивает и заворачивает ему руку за спину. Дубинка падает на землю. Вилли хочет ее поднять, но его валят с ног.

— Кёлер! Хватай дубинку! — кричу я.

Кёлер бросается в гущу свалки на земле, где Вилли в своем светло-сером костюме борется с превосходящими силами противника.

Наш боевой порядок нарушен. Меня кто-то сильно толкает, и я врезаюсь в витрину. Она звенит, но, к счастью, остается цела и невредима. Над нами открываются окна. За нами, в витрине, торчат элегантные деревянные манекены Макса Кляйна. Одетые по последней зимней моде, они неподвижно застыли в странной, немой сцене-иллюстрации: «Жены древних германцев подбадривают своих мужей во время битвы со «стен» вагенбурга»[40].

Высокий прыщавый парень хватает меня за горло. От него пахнет селедкой и пивом, и его лицо так близко от моего, как будто он собирается меня поцеловать. Моя левая рука онемела от удара дубинкой. Я пытаюсь большим пальцем правой руки ткнуть ему в глаз, но он, видя это, прижимается головой к моей щеке, так что мы становимся похожи на двух влюбленных педерастов. Поскольку и пнуть его я тоже не могу, так как он стоит слишком близко, я оказываюсь в довольно беспомощном положении. Когда я, уже задыхаясь, из последних сил пытаюсь броситься вниз, я вижу нечто настолько странное, что принимаю это за предобморочную галлюцинацию: из прыщавой рожи, как из богатой минеральными веществами кучи навоза, вдруг вырастает куст цветущей герани; в глазах появляется выражение легкого удивления, хватка на моем горле слабеет, вокруг сыплются на землю осколки глиняного цветочного горшка, я резко «ныряю», отрываюсь от него и снова выпрямляюсь, раздается громкий стук — это я головой долбанул его в челюсть, и он медленно опускается на колени. Корни герани, сброшенной на нас сверху, живописно обрамляют череп прыщавого германца, так что он приобретает сходство со своими далекими воинственными предками, которые украшали свои головы бычьими рогами. На его плечах лежат, как обломки разбитого шлема, два зеленых керамических черепка.

Это был большой горшок, но череп патриота, похоже, сделан из чугуна. Почувствовав, что он, еще стоя на коленях, пытается повредить мой детородный орган, я хватаю герань вместе с корнями и комьями прилипшей к ним земли и бью его по физиономии. Он отпускает меня, трет засыпанные землей глаза, и так как от моих кулаков в этот момент толку мало, я пинаю его в пах. Он, скрючившись, хватается граблями за мошонку. Я еще раз обрушиваю корневую систему герани на его рожу и ожидаю, что он поднимет руки к глазам, чтобы повторить пенальти и закрепить успех. Но он опускает голову, словно в земном восточном поклоне, и в ту же секунду в моей голове раздается тяжелый набат: я утратил бдительность и получил мощный удар сбоку. Я медленно сползаю на землю по стеклу витрины. На меня безучастно смотрит огромная кукла-манекен в бобровой шубе с нарисованными глазами.

— Пробиваемся к сортиру! — слышу я голос Георга.

Он прав. Нам нужна более надежная стенка. Но легко сказать «пробиваемся»! Мы уже зажаты с двух сторон: противник получил подкрепление, и все идет к тому, что мы с изрезанными стеклом головами будем валяться в разбитой витрине, посреди манекенов Макса Кляйна.

В этот момент я вижу Германа Лотца, стоящего на коленях.

— Помоги мне стащить рукав! — пыхтит он.

Я быстро закатываю левый рукав его пиджака наверх и высвобождаю блестящий, хромированный протез, к которому внизу приделана стальная кисть в черной перчатке. Герман обязан ей своей кличкой: Гёц фон Берлихинген[41]. Он проворно отстегивает протез от плеча, хватает его здоровой рукой и выпрямляется.

— Дорогу! — кричу я снизу. — Гёц пошел!

Георг и Вилли мгновенно расступаются, освобождая проход для Германа. Тот идет вперед, размахивая своей искусственной рукой, как цепом, и первым же ударом попадает в одного из вожаков. Нападающие пятятся. Герман прыгает в их толпу и кружится волчком, выставив вперед протез. В следующее мгновение он подбрасывает его, как барабанную палочку, и поймав за плечевой сустав, начинает наносить удары стальным кулаком.

— Отходите! — кричит он. — К сортиру! Я вас прикрою!

Цирковой номер с протезом — зрелище незабываемое. Мне уже приходилось видеть, как Герман управляется с этим грозным оружием, нашим противникам еще нет. На несколько секунд они испуганно застывают, как будто в их ряды ворвался сам сатана, и мы используем короткую заминку, чтобы пробиться к сортиру на площади. Пробегая мимо, я вижу, как железный кулак Германа влипает в рожу второго вожака.

— Всё, Гёц! Хватит! Уходим! — кричу я.

Герман еще раз оглядывается. Его пустой рукав реет, как боевое знамя. Чтобы держать равновесие, Герман выписывает обрубком плеча дикие кренделя. Два патриота в сапогах, стоящие у него на пути, в немом ужасе таращатся на диковинное оружие. Один из них получает удар в челюсть, другой, увидев черный кулак, несущийся ему навстречу, визжит от ужаса и, закрыв глаза руками, бежит прочь.

Мы благополучно добегаем до маленького, аккуратного домика из песчаника и занимаем позицию со стороны дамского отделения. Здесь легче держать оборону: с мужской стороны они могут влезть через окно и ударить нам в тыл. В дамском же отделении окошки маленькие и расположены довольно высоко.

Противник преследует нас. Их уже как минимум двадцать человек, к ним успели присоединиться еще несколько нацистов, в своей форме цвета дерьма. Они пытаются пробить оборону с нашего с Кёлером фланга. Но тут я замечаю, что и мы получили подкрепление со стороны вражеского тыла. Ризенфельд молотит кого-то портфелем, в котором, я надеюсь, образцы гранита, в то время как Рене де ла Тур, сняв туфлю на высоком каблуке, берет ее за носок, чтобы пустить в ход каблук.

В этот момент кто-то таранит меня ударом головы в солнечное сплетение, так что у меня из груди, как из трубы паровоза, с шипением вырывается воздух. Я наношу противнику частые, но слабые удары и ловлю себя при этом на мысли, что что-то подобное со мной не так давно уже происходило. Ожидая следующего удара головой, я машинально поднимаю колено. И вдруг вижу прекраснейшую из всех картин, какие только можно представить себе в такой ситуации: Лиза, как Ника Самофракийская[42], несется через площадь в сопровождении Бодо Леддерхозе и его певческого союза. Но тут в меня снова врезается таран, я вижу портфель Ризенфельда, стремительно опускающий вниз, как желтый сигнальный флажок. Одновременно с этим Рене де ла Тур делает молниеносное движение рукой сверху вниз, непосредственно за которым следует вой «тарана». Рене рявкает грозным генеральским голосом:

— Смирррнааа! Скоты немытые!

Часть нападающих замирает на месте. Тут вступает в действие певческий союз, и мы наконец свободны.

Я выпрямляюсь. Вокруг тишина. Нападавшие в беспорядке отступают, таща за собой раненых. Герман Лотц возвращается на позицию. Он, как кентавр, еще несколько десятков метров преследовал бегущих врагов и на прощание влепил еще одному железную оплеуху. Мы, можно сказать, легко отделались. У меня — огромная шишка на голове и такое ощущение, что сломана рука. Но она, к счастью цела. Кроме того, меня здорово тошнит. Я слишком много выпил, чтобы безболезненно принимать удары головой в область желудка. А еще меня мучит какое-то ускользающее воспоминание. Что же это за дежавю, которое до сих пор не дает мне покоя?