Эрих Ремарк – Чёрный обелиск (страница 84)

— Это все моя работа! — произносит он с отчаянием. — Она ненавидит этот запах, камрад! Но как я могу не пахнуть кровью, если день за днем забиваю лошадей?..

— А у вас нет второго костюма? Который вы надевали бы, уходя с бойни?

— Это не выход. Другие забойщики сказали бы, ты что, мол, лучше других? Да и запах этот проклятый въедается намертво...

— А мыться не пробовали?

— Мыться? Где? В городском бассейне? Так он в шесть утра закрыт, когда я иду с бойни.

— А душа на бойне нет?

Ватцек качает головой.

— Нет. Только шланги, чтобы мыть пол. А под шланг становиться сейчас уже холодно.

Это я понимаю. Ледяная вода в ноябре — удовольствие весьма сомнительное. Ватцек — не Карл Брилль, который зимой делает прорубь в замерзшей реке и купается с членами своего клуба любителей зимнего плавания.

— А туалетная вода? — спрашиваю я.

— Не могу. А то на работе подумают, что я педераст. Вы не знаете наших ребят!

— А вы не хотите поменять работу?

— Я ничего другого не умею, — уныло отвечает Ватцек.

— Например, конеторговец? — предлагаю я. — Тоже будете иметь дело с лошадьми...

Ватцек машет рукой. Мы с минуту молчим. «Какое мне до всего этого дело? — думаю я. — И чем я могу ему помочь? Лиза любит «Красную мельницу». Тут дело даже не в Георге. Это просто бегство от мужа-мясника».

— Вам надо стать элегантным мужчиной, — говорю я наконец. — Вы хорошо зарабатываете?

— Неплохо.

— Тогда у вас есть шанс. Каждые два дня — городские бани и новый костюм, в котором вы ходите только дома. Несколько рубашек, пара галстуков — вам это по карману?

Ватцек, скрипя мозгами, обдумывает идею.

— Вы думаете, это поможет?

Я вспоминаю сегодняшний вечер под придирчиво-испытующим взглядом фрау Терховен.

— В новом костюме чувствуешь себя гораздо лучше, — отвечаю я. — Я в этом убедился на собственном опыте.

— Правда?

— Правда.

Ватцек с интересом смотрит на меня.

— Но вы же одеты с иголочки.

— Смотря для кого. Для вас — да. А для других — нет. Я вдруг заметил это.

— В самом деле? Когда?

— Сегодня.

Ватцек раскрывает рот.

— Надо же! Так мы же почти что братья! Чудно́! Кто бы мог подумать!

— Я где-то читал, что все люди братья. Вот это действительно «чудно́», когда посмотришь на этот мир!

— А мы чуть не угробили друг друга!.. — произносит Ватцек со счастливым выражением.

— С братьями такое часто бывает.

Ватцек встает.

— Завтра иду в баню. — Он ощупывает левый глаз. — Вообще-то я хотел заказать себе мундир СА[38]. Их только начали шить в Мюнхене.

— Элегантный двубортный темно-серый костюм лучше. У мундиров нет будущего.

— Спасибо, — отвечает Ватцек. — Но может, я обзаведусь и тем, и другим. И не сердись, камрад, что я хотел тебя зарезать. Завтра пришлю тебе за это первоклассной конской колбасы.

24

— Рогоносец — это что-то вроде съедобного домашнего животного, — говорит Георг. — Например, курица или кролик. Ты с удовольствием ешь его, если не знаешь его лично. А если ты вместе с ним растешь, играешь с ним, ухаживаешь за ним, кормишь и поишь его — надо быть бесчувственным чурбаном, чтобы сделать себе из него жаркое. Поэтому знакомство с рогоносцем, которому ты наставляешь рога, категорически противопоказано.

Я молча показываю на стол. Там, среди образцов мрамора и гранита, лежит толстая, красная колбаса — конская колбаса, подарок Ватцека, который утром оставил ее для меня.

— И ты ее будешь есть? — спрашивает Георг.

— Конечно, буду! Во Франции я ел конское мясо и похуже. Но ты мне зубы не заговаривай! Это, так сказать, дар Ватцека. И передо мной сложная дилемма.

— Вся ее сложность происходит исключительно от твоей склонности к драматизации событий.

— Ну хорошо. Пусть будет так. Но я все же спас тебе жизнь. Не думаю, что старая Конерсманша прекратит слежку. Стоят ли твои похождения такого риска?

Георг достает из шкафа бразильскую сигару.

— Ватцек теперь считает тебя своим братом, — говорит он. — Ты что, испытываешь угрызения совести?

— Нет. Он, к тому же, нацист — это аннулирует наше одностороннее братство. Но давай не будем отвлекаться от темы.

— Ватцек и мой брат, — заявляет Георг, выдыхая белый дым сигары в лицо святой Катарины из раскрашенного гипса. — Лиза изменяет мне так же, как ему.

— Ты это сейчас выдумал? — спрашиваю я изумленно.

— Ничего подобного. Откуда у нее все ее платья? Ватцек, как муж, не задумывается над этим. Зато я понимаю, что к чему.

— Ты?

— Она сама мне призналась; я ее даже не спрашивал об этом. Она заявила, что хочет, чтобы между нами все было честно. Она говорила это совершенно серьезно — без всяких шуток.

— А ты? Ты изменяешь ей с мифическими персонажами, продуктами твоей фантазии, и героинями твоих журналов?

— Разумеется. Что такое вообще — «измена»? Этим словом обычно пользуются те, кому, как ты выражаешься, «изменяют». С каких это пор чувство имеет какое бы то ни было отношение к морали? Разве я для этого дал тебе послевоенное воспитание, здесь, среди всех этих символов бренности жизни? «Измена» — такое вульгарное слово для выражения тончайшей, последней неудовлетворенности, стремления к большему, жажды новизны!..

— Ладно, считай, что ты меня убедил! — прерываю я его. — Вон тот коротконогий, но очень сильный мужчина с огромной шишкой на лбу, который как раз входит в подъезд, — это вышеупомянутый, свежевымытый мясник Ватцек. Он подстриг волосы и наверняка благоухает одеколоном. Хочет понравиться жене. Разве это не трогательно?

— Конечно. Но он никогда не понравится своей жене.

— Зачем же она вышла за него?

— С тех пор как она вышла за него, она стала на шесть лет старше. А вышла она за него во время войны, когда ей очень хотелось есть, а он мог добыть много мяса.

— А почему она не уйдет от него?

— Потому что он пригрозил, что перережет всю ее семью.

— Это она тебе рассказала?

— Да.

— Боже мой! И ты в это веришь?

Георг ловко выпускает изящное кольцо дыма.