Эрих Ремарк – Чёрный обелиск (страница 77)

— Он решил бросить еще один прощальный взгляд, — сообщает Георг.

Я встаю из-за множительного аппарата «Престо», на котором копирую страницы каталога для наших представителей, и снова подхожу к окну. Фельдфебель опять в поле зрения. Стоя за сверкающим стеклом окна, он что-то пьет, закинув назад голову.

— Лекарство! — говорю я. — Надо же! Как жадно цепляется за жизнь даже такая безнадежная развалина! Еще один мотив для Хунгермана.

— Это не лекарство, — возражает Георг, у которого более зоркие глаза, чем у меня. — Лекарства не продаются в бутылках из-под водки.

— Что?..

Мы открываем окно. Только теперь, без зеркального эффекта, я вижу, что Георг прав: старый Кнопф хлещет что-то прямо из горлышка бутылки, которую ни с чем не спутаешь.

— Это фрау Кнопф хорошо придумала, — говорю я. — Наливать ему воду в бутылку из-под водки, чтобы облегчить муки воздержания. Водки-то ведь в доме нет, они же все обыскали.

Георг качает головой.

— Если бы это была вода, он бы уже давно швырнул бутылку в окно. Насколько я знаю старика, воду он использует исключительно для умывания. Да и то неохотно. Это водка, которую он где-то так хитро припрятал, что ее не нашли при обыске. И ты, Людвиг, стал свидетелем возвышенной драмы: ты видишь человека, который мужественно идет навстречу судьбе. Старый фельдфебель желает пасть на поле брани, сжимая в кулаке горло врага.

— Может, позвать его жену?

— А ты думаешь, она сможет отнять у него бутылку?

— Нет.

— Врач все равно дал ему два-три дня. Днем больше, днем меньше — какая разница?

— Как посмотреть. С точки зрения христианина — это одно, а с точки зрения фаталиста — другое. Господин Кнопф! — кричу я. — Господин фельдфебель!

Не знаю, услышал ли меня старик, но он рукой, сжимающей горлышко бутылки, делает жест, который похож на приветствие. Потом снова приставляет горлышко к губам.

— Господин Кнопф! — кричу я. — Фрау Кнопф!

— Поздно! — говорит Георг.

Кнопф опускает бутылку и снова делает ею круговое движение. Мы ждем, что он в следующее мгновение рухнет замертво. Врач сказал, что даже капля алкоголя для него смертельна. Через какое-то время он исчезает в глубине комнаты, словно труп, медленно погрузившийся в воду.

— Красивая смерть! — говорит Георг.

— Надо сообщить его семье.

— Не стоит. Старик уже так осточертел им, что они будут рады, когда все кончится.

— Не знаю. Привязанность иногда имеет причудливые формы. Может, они еще успеют сделать ему промывание желудка.

— Да он будет так брыкаться, что его хватит удар или у него лопнет печенка! Но можешь позвонить врачу, для очистки совести. Хиршман.

Я набираю номер врача.

— Старик Кнопф только что выпил маленькую бутылку водки, — сообщаю я ему. — Мы видели это из окна.

— В один прием?

— Кажется, в два. Какое это имеет значение?

— Никакого. Чистое любопытство. Мир праху его.

— Что, ничего уже нельзя сделать?

— Ничего. Он так и так бы околел. Меня удивляет, что он вообще дотянул до сегодняшнего дня. Поставьте ему памятник в форме бутылки.

— Вы бессердечный человек, — говорю я.

— Я не бессердечный, я — циник. Уж вам-то, с вашей работой, следовало бы понимать разницу! Цинизм — это сердечность со знаком минус, если это вас утешит. Выпейте стаканчик за помин души пропойцы, возвратившегося в страну предков.

Я кладу трубку.

— Георг, кажется, мне пора менять профессию, — говорю я. — Она огрубляет душу.

— Она не огрубляет душу. Она притупляет чувства.

— Еще лучше! Особенно для члена верденбрюкского поэтического клуба. Какой уж тут пиетет или ужас, какое тут благоговение перед смертью, если смотреть на нее сквозь призму коммерческой выгоды, измерять ее значение количеством проданных надгробий?

— Ничего, на наш век хватит и того, и другого, и третьего, — заявляет Георг. — Но я тебя понимаю. Пойдем-ка к Эдуарду и помянем старого солдафона!

Мы возвращаемся из «Валгаллы» после обеда. Через час из квартиры Кнопфа доносятся шум и громкие вопли.

— Мир праху твоему, — говорит Георг. — Пойдем, произнесем дежурные слова соболезнования и утешения.

— Надеюсь, они успели дошить свои траурные туалеты. Это единственное утешение, которое им сейчас нужно.

Дверь не заперта. Мы открываем ее без звонка и замираем на пороге. Нашим изумленным взорам открывается неожиданное зрелище. Старик Кнопф стоит посреди комнаты с уличной тростью в руке, готовый к выходу. За тремя швейными машинками жмутся друг к другу его жена и три дочери. Кнопф дубасит их тростью, держась за одну из швейных машинок, чтобы не потерять равновесие. Удары не сильные, но Кнопф старается от души. На полу валяются траурные платья.

Понять смысл происходящего не трудно. Вместо того чтобы убить фельдфебеля, водка настолько оживила его, что он оделся и, по-видимому, собрался отправиться в очередной рейд по пивным и кабачкам. И поскольку никто не удосужился уведомить его, что он смертельно болен, и жена его из страха перед ним не решилась позвать священника, который приуготовил бы его к вечному блаженству, Кнопфу и в голову не пришло, что пробил его смертный час. Он перенес уже не один приступ и не видит в своем сегодняшнем состоянии ничего особенного. Его ярость тоже вполне понятна: кому понравится, что родная семья похоронила его при жизни и даже успела потратить кучу денег на траурные тряпки?

— Твари хитрожопые! — каркает Кнопф. — Обрадовались, что я сдох, да? Ну ничего, я вам покажу, где раки зимуют!

Промахнувшись палкой и не попав в свою жену, он шипит от злости. Та успевает схватить трость руками.

— Да пойми ты, отец! Мы просто хотели, чтобы все было, как у людей! Ведь врач сказал...

— Ваш врач — идиот!! Отпусти палку, старая ведьма! Я сказал, отпусти палку, тварь!

Маленькая, круглая фрау Кнопф отпускает трость. Фельдфебель, похожий на шипящего гусака, опять размахивается и попадает по одной из дочерей. Три молодые женщины без труда могли бы разоружить слабого старика, но он выдрессировал их так же, как когда-то дрессировал своих новобранцев. Дочери наконец ухватили и держат палку, сквозь слезы пытаясь увещевать отца. Он их не слушает.

— Отпустите, палку, сатанинское отродье! Я вас отучу бросать деньги на ветер! Вы у меня запомните...

Палку отпускают, Кнопф опять бьет, промахивается и, потеряв равновесие, падает на колени. Тяжело поднявшись и сердито сопя сквозь забрызганные слюной усы, он, следуя заповеди Заратустры, собирается продолжить избиение своего гарема.

— Отец, тебе нельзя так волноваться, иначе ты умрешь! — кричат дочери сквозь слезы. — Успокойся! Мы рады, что ты жив! Сварить тебе кофе?

— Кофе? Я вам дам кофе! Я вам мозги повышибаю, сучье племя! Это же надо — угробить столько денег!..

— Но отец! Мы же можем все это продать!

— Продать? Я вам продам, паскуды!..

— Отец! Мы же еще даже ничего не оплатили! — в отчаянье кричит фрау Кнопф.

Это срабатывает. Кнопф опускает трость.

— Что?

Мы выходим на передний план.

— Господин Кнопф, — говорит Георг. — Примите наши поздравления!

— Идите в жопу! — отвечает фельдфебель. — Вы что, не видите, что я занят?

— Вы переутомляете себя.

— Что?.. Какое ваше дело? Меня здесь решили доканать — моя собственная семья!

— Ваша семья провернула блестящую сделку. Если вы завтра продадите траурные платья, вы заработаете на них несколько миллиардов — благодаря инфляции... Особенно, если материал еще не оплачен.

— Нет! Мы за него еще не платили! — отвечает женский квартет.

— Ну вот! Радуйтесь, господин Кнопф! За время вашей болезни доллар существенно вырос. Вы, сами того не зная, во сне заработали кругленькую сумму.

Кнопф слушает уже с явным интересом. То, что в стране инфляция, он знает, благодаря тому факту, что водка с каждым днем становилась все дороже.