Эрих Ремарк – Чёрный обелиск (страница 78)
— Заработал, говорите? — бормочет он. Потом поворачивается к своим взъерошенным воробьихам. — А памятник вы мне купили?
— Нет, отец! — облегченно кричит квартет, заклинающе глядя на нас.
— Почему?! — грозно каркает Кнопф.
Те изумленно таращатся на него.
— Дуры набитые! — кричит он. — Мы бы его сейчас продали! С выгодой, верно? — спрашивает он Георга.
— Да, но только, если бы он был уже оплачен. В противном случае мы бы просто приняли его назад.
— Ерунда! Мы бы продали его Хольману и Клотцу и рассчитались бы с вами! — Фельдфебель опять поворачивается к своему выводку. — Дуры! Где деньги? Если вы еще не платили за материал, значит у вас есть деньги! А ну давайте сюда!
— Пошли, — говорит мне Георг. — Эмоциональная часть закончилась, а коммерческая нас не касается.
Он ошибается. Через четверть часа Кнопф заявляется к нам в контору, распространяя острый запах водки.
— Я все выяснил! — заявляет он. — Меня не проведешь. Жена во всем призналась. — Она купила у вас памятник.
— Она его еще не оплатила. Забудьте об этом. Тем более что теперь он вам уже ни к чему.
— Она его купила! — угрожающе повторяет Кнопф. — Есть свидетели. Так что не увиливайте! Да или нет?
Георг смотрит на меня.
— Ну хорошо. Ваша жена скорее просто приценилась, чем купила.
— Да или нет? — рявкает Кнопф.
— Поскольку мы с вами уже давно знаем друг друга, можете трактовать это, как хотите, господин Кнопф, — говорит Георг, чтобы успокоить старика.
— Значит, да. Давайте мне письменное подтверждение.
Мы опять переглядываемся. Старый пень учится на глазах. Он решил нас обуть.
— Зачем нам формальности? — вступаю я. — Оплачивайте камень — и он ваш.
— Помолчите, вы, обманщик! — отбривает он меня. — Пишите расписку! Восемь миллиардов! Цены у вас немыслимые! За какой-то кусок камня!
— Если вы хотите получить памятник, вам придется его сразу же оплатить, — говорю я.
Кнопф борется героически, но через десять минут все же вынужден сдаться. Он достает отнятые у женщин деньги и отсчитывает восемь миллиардов.
— Расписку! — рычит он.
Мы выдаем ему расписку. В окно я вижу его жену с дочерьми, которые стоят в дверях дома. Они робко смотрят на окна конторы и подают нам какие-то знаки. Кнопф отобрал у них все до последнего вшивого миллиона.
— Ну вот, — произносит он, получив расписку. — Совсем другое дело. А теперь — сколько вы платите за камень? Я продаю его.
— Восемь миллиардов.
— Что?! Жулики несчастные! Восемь миллиардов я вам сам заплатил. Где же ваша инфляция?
— С инфляцией все в порядке, — объясняет Георг. — Камень стоит сегодня восемь с половиной миллиардов. Восемь я плачу вам по закупочной цене, полмиллиарда мы должны заработать на продажной цене.
— Что? Ростовщики! Живоглоты! А
— Господин Кнопф, — говорю я. — Если вы покупаете велосипед, а через час хотите его продать, вы не получите его полную стоимость. Вы же знаете: розничная торговля, оптовая торговля и покупатель — на этих трех китах зиждется наша экономика.
— Насрать мне на вашу экономику! — заявляет наш доблестный фельдфебель. — Купленный велосипед — это уже подержанный велосипед, даже если на нем никто не ездил. А мой памятник — новый!
— Теоретически он тоже — подержанная вещь, — говорю я. — В определенном смысле. Так сказать, с экономической точки зрения. А кроме того, вы же не станете требовать от нас, чтобы мы согласились торговать себе в убыток только потому, что вы остались в живых?
— Жульничество! Чистой воды жульничество!
— Так оставьте себе памятник, — советует Георг. — Это хорошее вложение денег. Когда-нибудь он вам все-таки понадобится. Все мы смертны...
— Если вы мне сейчас не дадите десять миллиардов, я продам его вашим конкурентам, Хольману и Клотцу.
Я снимаю трубку телефона.
— Сделайте одолжение. Мы даже готовы избавить вас от лишней работы. Вот вам трубка — звоните! Номер 624.
Кнопф нерешительно смотрит на телефон, потом презрительно машет рукой.
— Там такие же жулики, как и вы! Сколько памятник будет стоить завтра?
— Может, на миллиард больше. А может, на два или три.
— А через неделю?
— Господин Кнопф, — говорит Георг. — Если бы мы могли предвидеть курс доллара, мы бы не сидели здесь и не торговались с вами из-за какого-то камня.
— Вполне возможно, что через месяц вы станете триллионером, — вставляю я.
Кнопф задумывается.
— Оставлю камень себе! — бурчит он затем. — Жаль, что я уже за него заплатил.
— Мы готовы в любой момент купить его у вас.
— Ага! Размечтались! Без прибыли — не продам! Пусть дорожает. Отведите ему хорошее место. — Кнопф озабоченно выглядывает из окна. — Чтобы его не замочило дождем.
— Памятникам дожди не страшны.
— Чушь! Потом сами скажете, что он уже не новый! Я требую, чтобы мой памятник стоял в сарае! На соломе.
— А почему вы не хотите поставить его у себя дома? — спрашивает Георг. — Там он у вас даже зимой будет надежно защищен от холода.
— Вы что, рехнулись?
— Ничуть. Многие, в том числе весьма уважаемые люди, держат дома даже гроб. Особенно святые и жители южной Италии. А многие даже используют его в качестве кровати. Вильке, например, всегда спит в своем великанском гробу, в мастерской, когда напьется так, что ему уже не дойти до дома.
— Нет, не пойдет! — решительно произносит Кнопф. — Бабы с ума сойдут от страха! Пусть стоит у вас. И чтобы все было как положено! Вы отвечаете за его сохранность! И застрахуйте его! За свой счет!
Мне надоел его фельдфебельский тон.
— А как насчет того, чтобы вы каждый день лично проводили утренний осмотр своему памятнику? — спрашиваю я. — Не повреждена ли полировка, правильно ли он стоит в строю, держит ли равнение, видна ли грудь четвертого надгробия, втянут ли живот, то есть постамент, стоят ли кусты вокруг по стойке смирно... А если прикажете, господин Генрих Кролль каждое утро в мундире будет отдавать вам устный рапорт перед строем. Ему это понравится.
Кнопф мрачно смотрит на меня.
— Прусский порядок — вот чего нам не хватает! — отвечает он и оглушительно рыгает.
Запах водки резко усиливается и становится пронзительным. Старик явно несколько дней ничего не ел. Рыгнув еще раз, уже мягче и мелодичней, он таращится на нас еще несколько секунд безжалостными глазами штатного фельдфебеля запаса, потом поворачивается, с трудом держась на ногах, и прямой наводкой устремляется в ближайший кабак, с последними миллиардами из семейного бюджета в кармане.
Герда стоит перед плиткой и готовит голубцы. Она голая, в стоптанных зеленых туфлях, через правое плечо перекинуто красное клетчатое кухонное полотенце. Пахнет капустой, жиром, пудрой и духами, за окном краснеют листья дикого винограда, осень смотрит в комнату холодными синими глазами.
— Хорошо, что ты наконец заглянул ко мне, — говорит она. — Завтра я съезжаю с этой квартиры.
— Да?
Она непринужденно стоит перед плиткой и ничуть не смущается, зная цену своему телу.
— Да, — отвечает она и оборачивается. — Тебя это интересует?
— Интересует, Герда. И куда же ты переезжаешь?
— В отель «Валгалла».