Эрих Ремарк – Чёрный обелиск (страница 79)

— К Эдуарду?

— Да, к Эдуарду.

Она встряхивает сковородку с голубцами.

— Ты что-нибудь имеешь против?

Я смотрю на нее. Что я могу иметь против? Я бы хотел иметь что-нибудь против! Несколько секунд я борюсь с соблазном соврать ей, но я знаю, что она видит меня насквозь.

— А в «Красной мельнице» ты уже не будешь работать?

— Я уже давно там не работаю. Тебе просто в последнее время было не до меня. Нет, хватит с меня «Красных мельниц». В нашей профессии можно помереть с голоду. Я остаюсь в Верденбрюке.

— У Эдуарда...

— Да, у Эдуарда. Он дает мне бар. Буду барменшей.

— А жить будешь в «Валгалле»?

— Да, в «Валгалле», наверху, в мансарде, и работать буду в «Валгалле». Я уже не так молода, как ты думаешь, мне пора уже прибиться к какому-нибудь берегу, не дожидаясь, когда мне перестанут давать ангажементы. С цирком тоже ничего не получилось. Это была последняя попытка, так, для очистки совести.

— Герда, ты еще много лет будешь получать ангажементы.

— Ты в этом ничего не понимаешь. Я знаю, что делаю.

Я смотрю на раскачивающиеся перед окном красные листья винограда. Не знаю, отчего, но я чувствую себя трусом и предателем. Мои отношения с Гердой были всего лишь чем-то вроде коротенького любовного приключения солдата на побывке. Но для одного из двоих они, наверное, всегда означают чуть больше этого.

— Я хотела, чтобы ты узнал это от меня самой, — говорит Герда.

— Что между нами все кончено?

Она кивает.

— Я люблю честную игру. Эдуард — единственный человек, который предложил мне этот самый «берег», а я знаю, что это значит. И не хочу вранья.

— А... зачем же ты... — Я умолкаю, не договорив.

— Зачем я опять спала с тобой? Видишь ли, странствующие артисты — народ сентиментальный. — Она смеется. — Прощание с молодостью. Ну ладно, садись за стол, голубцы готовы.

Она ставит на стол тарелки. Мне вдруг становится до боли грустно.

— Ну как твоя большая, небесная любовь? — спрашивает она.

— Никак, Герда. Никак.

Она кладет голубцы на тарелки.

— Когда у тебя опять будет какая-нибудь подружка, — говорит она, — не рассказывай ей о других своих романах. Ты меня понимаешь?

— Да. Прости меня, Герда!

— Еще чего придумал! Заткнись и ешь давай!

Я смотрю на нее. Она спокойна и деловита, лицо у нее ясное и уверенное, она с детства привыкла жить независимо, она знает свою жизнь и смирилась с ней. У нее есть многое из того, чего нет у меня, и я хотел бы любить ее, хотел бы, чтобы жизнь была ясной и обозримой, и я всегда знал, что́ мне нужно, я не хочу знать слишком много, но это — непременно.

— Знаешь, мне нужно не много, — говорит Герда. — Я выросла в семье, где детей воспитывали ремнем и оплеухами, потом убежала из дома. Сейчас мне надоела моя профессия, и я хочу стать оседлой. Эдуард — не самый плохой вариант.

— Он тщеславный и жадный, — говорю я и злюсь на себя за то, что говорю это.

— Это лучше, чем квашня, бездельник и транжир, если уж выбирать мужа.

— Вы хотите пожениться?.. — спрашиваю я удивленно. — Ты ему вправду веришь? Да он использует тебя, а потом женится на какой-нибудь богатой дочери владельца отеля!

— Он ничего мне не обещал. Мы только заключили с ним контракт, на три года, о том, что я буду барменшей. А через три года он поймет, что без меня ему не обойтись.

— Ты изменилась...

— Глупый! Я просто приняла решение.

— Скоро ты будешь вместе с Эдуардом проклинать нас за наши дешевые талоны на обеды.

— А они у вас еще есть?

— Есть. На полтора месяца.

Герда смеется.

— Я не буду вас проклинать. Тем более что вы их в свое время честно купили.

— Это наша единственная удавшаяся биржевая операция. — Я смотрю вслед Герде, которая уносит посуду со стола. — Я отдам свои талоны Георгу. Сам я больше не приду в «Валгаллу».

Она поворачивается. На губах у нее улыбка, но глаза смотрят серьезно.

— Это почему? — спрашивает она.

— Не знаю. Не хочу. Но может, все же приду как-нибудь.

— Конечно, придешь! Почему бы тебе не прийти?

— Да, почему бы и не прийти? — говорю я без энтузиазма.

Снизу доносятся приглушенные звуки электрического пианино. Я встаю и подхожу к окну.

— Как быстро прошел этот год, — говорю я.

— Да, — отвечает Герда и прислоняется ко мне. — Закон подлости! — бормочет она. — Как только кто-нибудь в кои-то веки понравится, так обязательно такой, как ты, — который ну совсем тебе не подходит... — Она отталкивает меня. — Ну иди уже! Иди к своей небесной возлюбленной! Ничего ты не понимаешь в женщинах!

— Да, ничего.

Она улыбается.

— И не пытайся, детка. Так будет лучше. А теперь иди! Вот, возьми.

Она достает монету и протягивает ее мне.

— Что это? — спрашиваю я.

— Один человек, который переносил людей через реку. Приносит счастье[35].

— А тебе он принес счастье?

— Счастье? Как тебе сказать? Может быть. Ну ладно, иди.

Она выталкивает меня из комнаты и закрывает дверь. Я спускаюсь по лестнице. Во дворе мне попадаются навстречу две цыганки. Они теперь участвуют в развлекательной программе кабачка, сменив борчих, которые давно уже уехали.

— Не желаете узнать свое будущее, молодой человек? — спрашивает одна из них, та, что моложе. От нее пахнет чесноком и луком.

— Нет, — отвечаю я. — В другой раз.

У Карла Брилля царит небывалый накал страстей. На столе высится куча денег. Судя по ее размеру, это триллионы. Противник хозяина — мужчина с тюленьей головой и маленькими ручками. Он только что проверил, крепко ли забит гвоздь, и возвращается на место.

— Еще двести миллиардов! — заявляет он звонким голосом.

— Принято! — отвечает Карл Брилль.

Участники «дуэли» кладут хрусты́ на стол.

— Еще желающие? — спрашивает Карл.