Эрих Ремарк – Чёрный обелиск (страница 71)

Она смотрит на меня огромными, сияющими глазами.

— Наконец-то ты это понял! — шепчет она. — Наконец-то ты это почувствовал — безымянное счастье и печаль, и мечту, и двуликость! Это радуга, Рудольф, и по ней можно идти, но стоит только усомниться — и ты сразу же упадешь! Ты теперь веришь в это?

— Да... — бормочу я и знаю, что минуту назад верил в это и пока еще верю, но уже не до конца.

Свет еще ярок, но по краям уже сереет, темные пятна медленно проступают на нем и ширятся, и из-под них опять пробивается проказа мыслей — не исцеленная, а лишь прикрытая. Чудо прошло мимо меня, оно коснулось, но не изменило меня, я ношу все то же имя и знаю, что буду таскать его с собой до конца своих дней; я не феникс, возрождение не для меня, я попытался летать и вот — кувыркаясь, падаю, как слепая, толстозадая курица, вниз, на землю, в свой загон из колючей проволоки.

— Не грусти, — говорит Изабелла, которая наблюдала за мной.

— Я не способен ходить по радуге, Изабелла, — отвечаю я. — Но хотел бы... А кто способен?

— Никто, — шепчет она мне на ухо.

— Никто? И ты тоже?

Она качает головой.

— Никто, — повторяет она. — Но эту способность в какой-то мере может заменить тоска.

Свет тускнеет все быстрее. Когда-то я уже все это видел, думаю я, но не могу вспомнить, когда. Я чувствую близость Изабеллы и вдруг жадно обнимаю ее. Мы целуемся, как два про́клятых и отчаявшихся влюбленных, которых навсегда отдирают друг от друга.

— Я все пропустил! — говорю я, задыхаясь. — Я люблю тебя, Изабелла!

— Тихо! — шепчет она. — Молчи...

Бледное пятно в конце аллеи разгорается алым огнем. Мы идем к нему и останавливаемся у ворот парка. Солнце уже село, и поля обесцветились. Зато над лесом пылает грандиозный закат, а в узких улочках города словно занялись пожары.

Мы некоторое время молчим.

— Какое высокомерие — думать, что у жизни есть начало и конец! — говорит затем Изабелла.

Я не сразу понимаю ее. Сад у нас за спиной уже готовится к ночи; но перед нами, по ту сторону железной решетки, все полыхает и кипит, как в гигантском алхимическом тигле. Начало и конец? И тут до меня доходит смысл ее слов: высокомерие — пытаться отграничить, вырезать из этого кипения и шипения маленькую частицу бытия и поставить крохи нашего сознания судьей над ее продолжительностью, в то время как она — не более чем пушинка, которой отведен всего лишь миг. Начало и конец, придуманные слова придуманного понятия «время», плод тщеславия амебного сознания, не желающего кануть, раствориться в более развитом сознании.

— Изабелла!.. — говорю я. — Ты — сама жизнь, сладостная, благословенная! Кажется, я наконец почувствовал, что такое любовь! Это жизнь, сама жизнь, высший прыжок волны в закатное небо, к бледнеющим звездам — прыжок, каждый раз заведомо обреченный на падение, стремление бренности к бессмертию... Но иногда небо снисходит до этой волны, и они на миг соприкасаются, и тогда это уже не пиратство с одной стороны и несостоятельность с другой, не недостаток и избыток и поэтическая фальсификация, а...

Я умолкаю.

— Я и сам не знаю, что говорю... — оправдываюсь я. — Оно льется и льется... Может, в моих словах есть и ложь, но только потому, что сами слова лживы, они — как чашки, которыми кто-то пытается ловить воду фонтана... Но ты поймешь меня и без слов. Это чувство настолько ново для меня, что я совершенно не могу его выразить. Я и не знал, что даже мое дыхание способно любить, и мои ногти, и даже моя смерть... И плевать, сколько это продлится и могу ли я удержать это или нет, могу ли выразить это или нет...

— Я понимаю тебя... — говорит Изабелла.

— Понимаешь?

Она кивает.

— Я уже начала волноваться за тебя, Рудольф.

«Почему она волновалась за меня? — думаю я. — Я, кажется, не болен».

— Ты волновалась за меня? Почему?

— Волновалась, — повторяет она. — Но уже не волнуюсь. Прощай, Рудольф.

Я смотрю на нее и держу ее за руки.

— Почему ты хочешь уйти? Я что-то не то сказал?

Она качает головой и пытается высвободить руки.

— Нет, я что-то не то сказал! Это проклятое высокомерие, эти проклятые слова, эта болтовня...

— Не надо, Рудольф, не разрушай это! Почему тебе обязательно нужно сразу же разрушить то, что ты так хотел получить и наконец получил?

— Да, почему?

— Огонь без дыма и пепла. Не гаси его. Прощай, Рудольф.

«Что это? — думаю я. — Как в театре... Но этого же не может быть! Это что, прощание? Но мы уже столько раз прощались — каждый вечер!»

— Мы будем вместе, — говорю я, не отпуская ее.

Она кивает и кладет мне голову на плечо, и я вдруг чувствую, что она плачет.

— Почему ты плачешь? Мы же так счастливы!

— Да, — отвечает она и, поцеловав меня, высвобождается из моих объятий. — Прощай, Рудольф.

— Зачем ты говоришь «прощай»? Мы же не расстаемся навсегда! Я завтра опять к тебе приду.

Она смотрит на меня.

— Ах Рудольф, — говорит она сокрушенно, словно опять не в силах мне что-то растолковать. — Как можно свыкнуться с мыслью о необходимости умереть, не научившись расставаться?

— Да... — соглашаюсь я. — Я тоже этого не понимаю. Ни того, ни другого.

Мы стоим перед ее корпусом. В холле никого. На одном из плетеных кресел лежит чей-то пестрый платок.

— Идем! — говорит вдруг Изабелла.

Я медлю, но понимаю, что никакая сила не заставит меня сейчас опять сказать ей нет, и поднимаюсь вместе с ней по лестнице. Она, не оглядываясь, идет в свою комнату. Я останавливаюсь на пороге. Она резким движением сбрасывает с ног свои легкие золотые туфельки и ложится на кровать.

— Иди сюда, Рудольф! — говорит она.

Я сажусь рядом с ней. С одной стороны, мне страшно не хочется разочаровывать ее, с другой стороны — я не знаю, что бы я стал делать и говорить, если бы сейчас в комнату вошла сестра или Вернике.

— Иди ко мне! — говорит Изабелла.

Я ложусь на спину, и она кладет мне голову на грудь.

— Наконец-то... Рудольф... — бормочет она и через несколько ровных глубоких вдохов и выдохов засыпает.

В комнате уже темно. Бледный прямоугольник окна врезался в надвигающуюся ночь. Я слушаю дыхание Изабеллы и сонное бормотание в соседних комнатах. Вдруг она резко просыпается, отталкивает меня, и я чувствую, как напряглось ее тело. Она задерживает дыхание.

— Это я, Рудольф.

— Кто?

— Я, Рудольф. Я остался с тобой.

— Ты здесь спал?..

Ее голос изменился и стал высоким и задыхающимся.

— Я остался здесь.

— Уходи! — шепчет она. — Сейчас же уходи!

Мне непонятно, узнала ли она меня.

— Где здесь включается свет?

— Не включай свет! Не включай свет! Уходи! Уходи!

Я встаю и на ощупь пробираюсь к двери.

— Не бойся, Изабелла, — говорю я.

Она шевелится в темноте на кровати, словно пытаясь натянуть на себя одеяло.