Эрих Ремарк – Чёрный обелиск (страница 72)

— Ну уходи же! — произносит она полушепотом, своим изменившимся высоким голосом. — Иначе она увидит тебя, Ральф! Скорее!

Я закрываю за собой дверь и спускаюсь по лестнице вниз. В холле сидит ночная сестра. Она знает, что мне разрешено посещать Изабеллу.

— Она спокойна? — спрашивает она.

Я киваю и иду через парк к воротам для здоровых. Что же это было? Ральф — кто это такой? Она еще ни разу меня так не называла. И что означают ее слова о том, что меня не должны видеть? Я ведь уже не раз бывал в ее комнате вечером.

Я иду вниз, в город. «Любовь...» — думаю я, и мне приходят на ум мои высокопарные речи. Меня охватывают почти невыносимая тоска по Изабелле и какой-то смутный страх и что-то вроде чувства бегства, и я иду все быстрее и быстрее, навстречу городу с его огнями, с его теплом, с его вульгарностью, убогостью, обыденностью и здоровым отторжением тайн и хаоса, как бы он там ни назывался.

Ночью я просыпаюсь от множества голосов. Я открываю окно и вижу, что фельдфебеля Кнопфа несут домой. Такого с ним еще не бывало. До сих пор он всегда возвращался на своих двоих, даже когда водка лилась у него из ушей. Он громко стонет. Одно за другим зажигаются окна.

— Пьянчуга проклятый! — визжит вдова Конерсман, главная сплетница нашей улицы, которая всегда торчит в своем окне, на «боевом посту», потому что других занятий у нее нет. Я не удивлюсь, если выяснится, что она давно уже наблюдает и за Георгом с Лизой.

— Заткните свою глотку! — отвечает ей из темноты какой-то неизвестный храбрец.

Я не знаю, знаком ли он с вдовой Конерсман или нет. Во всяком случае, через секунду безмолвного возмущения на его голову, на голову Кнопфа, на дикие нравы города, страны и всего человечества обрушивается такой поток ругательств и проклятий, что улица гудит от эха, как колокол.

Наконец вдова умолкает, заявив под конец, что будет жаловаться Гинденбургу, полиции и работодателю неизвестного храбреца.

— Заткните свою вонючую глотку, старая ведьма! — отвечает аноним, проявляющий необыкновенную стойкость в противоборстве с Конерсман — под покровом тьмы. — Господин Кнопф тяжело болен. Лучше бы на его месте были вы!

Вдова разражается новой тирадой, с удвоенной силой, которой никто от нее не ожидал. При этом она пытается распознать своего врага из окна с помощью электрического фонарика. Но свет слишком слабый.

— Я знаю, кто вы! — вопит она. — Вы — Генрих Брюггеман! Я упрячу вас за решетку! Оскорблять беззащитную вдову! Убийца! Еще ваша мать...

Дальше я не слушаю. У вдовы и без меня достойная публика. Открыты почти все окна. Из них раздаются восторженное хрюканье и аплодисменты. Я спускаюсь вниз.

В этот момент Кнопфа как раз вносят во двор. Он весь белый, по лицу течет вода, моржовые усы повисли мокрыми плетями. Вдруг он с криком вырывается, шатаясь, делает несколько шагов вперед и бросается на обелиск. Обхватив его руками и ногами, как лягушка, он прижимается к черному граниту и воет.

Я оглядываюсь. За спиной у меня стоит Георг в своей пурпурной пижаме, за ним фрау Кролль без вставной челюсти, в одном синем шлафроке, с бигудями на голове, еще дальше — Генрих, который, к моему удивлению, явился не в каске и при орденах, а в пижаме. Правда, пижама вполне в прусском стиле — в черно-белую полоску.

— Что случилось? — спрашивает Георг. — Белая горячка? Опять?

С Кнопфом это уже бывало. Он уже знаком с белыми слонами, которые выходят из леса, и воздушными кораблями, проплывающими сквозь замочную скважину.

— Хуже, — отвечает стойкий оппонент вдовы Конерсман.

Это и в самом деле Генрих Брюггеман, слесарь-водопроводчик.

— Почки и печень. Он думает, что они у него лопнули.

— А зачем же его притащили домой? Почему не в больницу Святой Марии?

— Он не хочет в больницу.

Появляется семья Кнопфа. Впереди фрау Кнопф, следом три дочери, все четверо — растрепанные, заспанные и перепуганные. Кнопф воет, терзаемый очередным приступом.

— А врачу вы звонили? — спрашивает Георг.

— Еще нет. Руки не дошли. Еле дотащили его. Он хотел прыгнуть в реку.

Женская часть семейства Кнопф обступает фельдфебеля и превращается в четырехголосый хор плакальщиц. Генрих тоже пытается воздействовать на него с помощью логики, апеллируя к его сознательности мужчины, солдата, фронтовика и просто немца и призывая его оставить в покое обелиск и отправиться спать, тем более что обелиск под тяжестью Кнопфа угрожающе шатается. Ему, Кнопфу, не только грозит опасность получить увечья, разъясняет Генрих; фирма, кроме того, предъявит ему счет, если с обелиском что-нибудь случится. А это ценный, полированный шведский гранит, который при падении неизбежно будет поврежден.

Кнопф его не понимает. Он с широко раскрытыми глазами ржет, как лошадь при виде призраков. Я слышу, как Георг звонит из конторы врачу. Во двор входит Лиза — в вечернем платье из мятого белого атласа. Она пышет здоровьем и распространяет вокруг себя сильный запах кюммеля.

— Тебе привет от Герды, — сообщает она мне. — Она велела тебе навестить ее.

В этот момент из-за крестов выскакивает любовная парочка. В плаще поверх пижамы появляется Вильке. За ним — Курт Бах, второй вольнодумец, в черной пижаме и в русской косоворотке с поясом. Кнопф разражается очередным воплем.

Слава Богу, до ближайшей больницы недалеко. Вскоре приходит врач. Его наспех вводят в курс дела. Оторвать Кнопфа от обелиска не представляется возможным. Поэтому его собутыльники спускают ему штаны настолько, чтобы показалась его тощая задница. Врач, бывавший на войне и не в таких переделках, сует Георгу в руки карманный фонарик, протирает ярко освещенный зад Кнопфа ваткой, смоченной спиртом, и всаживает в него иглу шприца. Кнопф поворачивает голову назад и, издав уколотым местом неприличный звук оглушительной силы, сползает по обелиску вниз. Врач отскакивает от него, как будто тот в него выстрелил.

Кнопфа поднимают на ноги. Он еще пытается цепляться руками за подножие обелиска, но его сопротивление уже сломлено. Я понимаю, почему он в страхе бросился к обелиску: здесь он провел немало прекрасных, беззаботных минут без всяких почечных колик.

Его вносят в дом.

— Этого следовало ожидать, — говорит Георг Брюггеману. — Как это случилось?

Брюггеман качает головой.

— Понятия не имею. Он как раз выиграл пари у одного типа из Мюнстера. Точно определил, какая водка из кабачка «Шпатенброй», а какая из ресторана «Блюме». Мюнстерец привез их в машине. Я был судьей. И вот мюнстерец уже достает бумажник, а Кнопф вдруг побелел и мгновенно взмок. Потом упал на землю, начал корчиться, блевать и орать. Ну остальное вы видели. А хуже всего то, что этот мюнстерец в суматохе смылся, так и не заплатив за проигрыш. И никто его не знает, и номера машины тоже никто не запомнил.

— Да, это, конечно, кошмар, — отвечает Георг.

— Как посмотреть. Я бы сказал: судьба.

— Судьба... — говорю я. — Если вы хотите уйти от своей судьбы, господин Брюггеман, то не возвращайтесь по Хакенштрассе. Вдова Конерсман поджидает вас там с мощным фонарем, который она одолжила у соседей, и пивной бутылкой. Верно, Лиза?

Лиза оживленно кивает.

— А бутылка-то у нее — полная! Если она разлетится от удара о вашу голову — будет вам сразу же и холодный компресс.

— Черт побери! — говорит Брюггеман. — Как же мне отсюда выбраться? У вас тут тупик?

— К счастью, нет, — отвечаю я. — Вы можете уйти садами, через Блейбтройштрассе. Советую поторопиться, а то уже светает.

Брюггеман скрывается в темноте. Генрих Кролль осматривает обелиск на предмет повреждений и тоже исчезает.

— Таков человек... — задумчиво резюмирует Вильке, кивает наверх, в сторону Кнопфовских окон, затем в сторону сада, куда крадучись удалился Брюггеман, и поднимается по лестнице в свою мастерскую, где он, судя по всему, сегодня просто ночует.

— У вас опять был сеанс спиритизма с элементами флористики? — спрашиваю я.

— Нет, но я заказал книги на эту тему.

Фрау Кролль, заметив, что забыла вставить челюсть, спешно ретируется. Курт Бах пожирает глазами голые загорелые плечи Лизы с видом знатока и ценителя женской красоты, но, так и не дождавшись взаимности, отваливает.

— Старик, наверное, помрет? — спрашивает Лиза.

— Похоже на то, — отвечает Георг. — Странно, что он вообще до сих пор жив. Другой бы на его месте давно уже лежал на кладбище.

Из дома Кнопфа выходит врач.

— Ну что? — спрашивает Георг.

— Печень. Ему уже давно пора на тот свет. Вряд ли он на этот раз выкарабкается. Всё разрушено, живого места нет. Больше двух дней не протянет.

Появляется жена Кнопфа.

— Повторяю: ни капли алкоголя! — говорит ей врач. — Вы хорошо осмотрели его комнату?

— Хорошо, господин доктор. Вместе с дочерями обшарила все углы. И вот нашла еще две бутылки этой проклятой отравы!

Она откупоривает бутылки и хочет уже вылить их содержимое на землю.

— Стоп! — говорю я. — Это совсем не обязательно. Главное — чтобы Кнопф до них не добрался, верно, доктор?

— Конечно.

В ноздри мне бьет крепкий запах хорошей водки.

— А что мне с этим делать? — сетует фрау Кнопф. — В доме он ее найдет, куда бы я ее ни спрятала. У него на водку нюх, как у собаки.

— Мы можем избавить вас от этой заботы.

Фрау Кнопф вручает нам с врачом по бутылке. Мы с ним переглядываемся.

— Что для одного отрава, то для другого — забава, — говорит он и уходит.