Эрих Ремарк – Чёрный обелиск (страница 57)
— Вполне достаточно, чтобы закончить знакомство с ними на их многолетней дискуссии о наличии или отсутствии пупков у Адама и Евы.
Вернике ухмыляется. Бодендик делает брезгливую мину.
— Пошлейшее невежество и грубый материализм, как всегда, в братском союзе, — бросает он в нашу с Вернике сторону.
— Вам не следовало бы с такой высокой колокольни смотреть на науку, — отвечаю я. — Если бы вас сразил острый аппендицит, а поблизости оказался бы один-единственный врач, первоклассный хирург, но атеист — что бы вы предпочли — молиться или лечь на стол к хирургу-язычнику?
— Я бы сделал и то и другое, горе-диалектик! Это дало бы языческому врачу возможность стяжать милость Божью.
— Вам, между прочим, вообще не следовало бы принимать помощь от врача, — возражаю я. — Если Богу угодно, чтобы вы умерли, вам надлежит безропотно умереть, а не пытаться отменить Его решение.
Бодендик пренебрежительно отмахивается.
— Сейчас очередь дойдет и до свободной воли, и всемогущества Бога! Некоторые шустрые школяры полагают, что способны этими аргументами опровергнуть все учение церкви.
Он встает из-за стола, благосклонно взирая на нас. Его розовый череп излучает здоровье. Мы с Вернике выглядим дистрофиками на фоне этого ходячего столпа веры.
— Приятного аппетита! — говорит он. — Меня ждут другие духовные чада.
Никто не реагирует на слово «другие». Бодендик уплывает.
— Вы не обращали внимание на то, что священники и генералы обычно доживают чуть ли не до ста лет? — спрашиваю я Вернике. — Их не гложут сомнения и тревоги. Они много времени проводят на свежем воздухе, им до конца жизни не грозит безработица и не нужно ни о чем думать. У одного — катехизис, у другого — строевой устав. Кроме того, оба пользуются величайшим авторитетом в обществе. Один представлен ко двору Господа Бога, другой — ко двору кайзера.
Вернике закуривает сигарету.
— А на то, что у викария более выигрышная позиция в нашем споре, вы обратили внимание? — продолжаю я. — Мы
Вернике выдыхает дым в мою сторону.
— Он вас может разозлить, а вы его нет.
— В том-то и дело! Это-то меня и злит!
— И он это знает. Именно это и придает ему уверенности.
Я выливаю остатки вина в свой бокал. Слуга Божий выпил почти всю бутылку — Форстер Иезуитенгартен 1915 года! Такое вино нужно пить только вечером, с женщиной.
— А вы как ко всему этому относитесь?
— Меня это совершенно не касается, — отвечает Вернике. — Я своего рода полицейский, инспектор дорожного движения в области душевного здоровья. Я пытаюсь регулировать движение на этом перекрестке, но не несу за него никакой ответственности.
— А я постоянно испытываю чувство ответственности за все на свете. Может, я — психопат?
Вернике разражается оскорбительным хохотом.
— Размечтались! Все не так просто! Вы не представляете собой ничего интересного. Совершенно нормальный среднестатистический подросток!
Я выхожу на Гросе-штрассе. По ней со стороны рыночной площади медленно ползет колонна демонстрантов. Впереди, как стая чаек на фоне темного облака, еще успевает промелькнуть горстка горожан в светлых, легких костюмах, с детьми, велосипедами, корзинами для пикника и прочими пестрыми атрибутами воскресного загородного отдыха, — и вот колонна надвигается и перекрывает улицу.
Это процессия инвалидов войны, протестующих против своих низких пенсий. Во главе колонны едет на маленькой тележке обрубок человеческого тела с головой. Без рук и без ног. По его виду нельзя определить, был ли этот человек высокого или низкого роста. Даже по ширине плеч этого не понять, поскольку руки ампутированы так высоко, что не осталось места для протезов. У него круглая голова, живые карие глаза и усы. Судя по всему, за этим мужчиной кто-то постоянно ухаживает: лицо его чисто выбрито, волосы подстрижены. Тележку — обыкновенную доску на колесиках — тащит за собой на веревке однорукий инвалид. «Обрубок» сидит прямо и внимательно смотрит вперед. За ним следуют калеки с ампутированными ногами; в колонну по три, в колясках с большими резиновыми колесами, которые они крутят руками. Кожаные фартуки, обычно закрывающие места, где когда-то были ноги, сегодня отстегнуты. Под ними видны обрубки, торчащие из высоко закатанных штанин.
Далее следуют ампутанты на костылях. Их странные косые силуэты, напоминающие циркуль, — довольно привычное зрелище. За ними идут слепые и одноглазые. Белые трости цокают по мостовой; на руках желтеют повязки с тремя черными точками — такой знак придумали для тех, кто потерял зрение. Наподобие дорожного знака, запрещающего въезд на улицу с односторонним движением. Многие демонстранты, в том числе и слепые, несут лозунги и плакаты: «Это и есть благодарность отечества?», «Мы голодаем»...
У «обрубка» из-за пазухи торчит палка с табличкой: «Моя месячная пенсия составляет одну марку золотом». Между двумя колясками развевается белый флаг с надписью: «У наших детей нет ни молока, ни мяса, ни масла. Ради этого мы воевали?»
Это самые несчастные жертвы инфляции. Их пенсии настолько обесценились, что на них уже почти ничего невозможно купить. Время от времени правительство повышает их, но каждый раз слишком поздно: они снова успевают обесцениться еще в день повышения. Доллар окончательно взбесился: теперь он каждый день прыгает уже не на тысячи и не на десятки тысяч, а сразу на сотни тысяч. Позавчера он стоил миллион двести тысяч, а вчера — уже миллион четыреста тысяч. Завтра ожидается повышение до двух миллионов, а к концу месяца — до десяти миллионов. Рабочим сейчас выплачивают заработную плату два раза в день — утром и после обеда, и каждый раз делают получасовой перерыв, чтобы те сбегали в город и хоть что-нибудь успели купить. Потому что если они будут получать свои деньги после обеда, то каждый раз будут терять так много, что не смогут не только прокормить своих детей, но даже просто заглушить их чувство голода. То есть набить их желудок чем попало, а не тем, что требуется организму.
Эта процессия движется медленней, чем любая другая демонстрация. За ней уже образовалась пробка из автомобилей любителей воскресных загородных прогулок. Странный контраст — серая, почти безликая масса молча плетущихся по улице жертв войны и скопившиеся за ними машины победителей в этой войне, сердито ворчащие, чертыхающиеся, чуть ли не наезжающие на пятки солдатских вдов с детьми, замыкающих шествие, худых, изможденных от голода, отравленных страхом и отчаянием. В автомобилях пестреют краски лета, там — льняные и шелковые платья, полные щеки, округлые руки и лица людей, смущенных тем, что они оказались в этой неприятной ситуации. Пешеходам на тротуарах легче — они просто отворачиваются и тащат за собой своих детей, которые останавливаются и требуют комментариев по поводу всех этих искалеченных людей. Многим удается улизнуть боковыми улочками.
Солнце уже высоко, день выдался жаркий, и демонстранты начинают обливаться потом. Это нездоровый, тяжелый пот малокровных доходяг. Сзади вдруг раздается тявканье клаксона. Кто-то, не выдержав и решив, что все же должен сэкономить несколько минут, пытается обогнать колонну по тротуару. Все инвалиды оглядываются. Никто ничего не говорит, но все дружно смыкают ряды и блокируют улицу. Теперь их можно обогнать, только переехав. В машине сидит молодой человек в светлом костюме и соломенной шляпе с девушкой. Он делает какие-то шутливо-смущенные жесты и закуривает сигарету. Каждый проходящий мимо инвалид смотрит на него. Не с упреком — они смотрят на сигарету, пряный аромат которой разносится по улице. Это очень хорошая сигарета, а всем этим демонстрантам не по карману не только хорошие сигареты, но и курение вообще. Поэтому они жадно нюхают душистый дым, чтобы хоть на несколько секунд насладиться иллюзией курения.
Я дохожу вместе с колонной до церкви Святой Марии. Там стоят национал-социалисты в форме с большим плакатом: «Приходите к нам, камрады! Адольф Гитлер поможет вам!» Колонна огибает церковь.
Мы сидим в «Красной мельнице». Перед нами бутылка шампанского. Она сегодня стоит два миллиона марок — две месячных пенсии какого-нибудь семейного инвалида войны с ампутированной ногой. Ее заказал Ризенфельд.
Он сел так, чтобы хорошо видеть танцевальную площадку.
— Я знал это с самого начала, — говорит он мне. — Просто хотел посмотреть, как вы мне будете дурить голову. Аристократки не живут по соседству с маленькими похоронными конторами, да еще в таких домах!
— Это просто удивительное заблуждение для такого бывалого светского льва, как вы, — отвечаю я. — Аристократки как раз теперь именно так и живут. Об этом позаботилась инфляция. С дворцами покончено, господин Ризенфельд. А те, у кого они еще остались, сдают в них комнаты. Унаследованные денежки их растаяли, как туман. Королевские высочества квартируют в меблированных комнатах, полковники, еще недавно расхаживавшие с саблей на боку, теперь, скрежеща зубами, осваивают профессию страхового агента, графини...
— Достаточно! — прерывает меня Ризенфельд. — А то я сейчас заплачу от жалости! Дальнейшие объяснения излишни. В этой истории с фрау Ватцек мне все было ясно с самого начала. Просто интересно было понаблюдать за вашими жалкими попытками обдурить меня.