Эрих Ремарк – Чёрный обелиск (страница 58)

Он не сводит глаз с Лизы, которая танцует с Георгом фокстрот. Я предусмотрительно не напоминаю оденвальдскому казанове о том, что он «классифицировал» Лизу как француженку с «грацией пантеры»: это привело бы к немедленному разрыву наших отношений, а нам срочно нужен гранит.

— Кстати, это ничего не меняет, — примирительно заявляет он. — Наоборот — ставки повышаются! Какая порода! Вся ее прелесть — в ее народной простоте! Вы посмотрите, как она танцует! Это же... это же просто...

— Грация пантеры, — подсказываю я.

Ризенфельд подозрительно косится на меня.

— Иногда, похоже, и у вас бывают проблески понимания женской красоты, — сердито бурчит он.

— Я рад, что хоть чему-нибудь у вас научился!

Он, явно польщенный, поднимает бокал в мою сторону, не чувствуя сарказма.

— Меня интересует одна вещь, господин Ризенфельд, — говорю я. — Мне почему-то кажется, что дома, в Оденвальде, вы — добропорядочный гражданин и образцовый семьянин. Вы ведь нам как-то показывали фотографии трех своих детей и утопающего в розах домика, для украшения стен которого вы из принципа не употребили ни кусочка гранита, что я, как несостоявшийся поэт, высоко оценил. Почему же вы у нас сразу же превращаетесь в короля ночных клубов?

— Чтобы с бо́льшим удовольствием быть дома добропорядочным гражданином и образцовым семьянином, — не раздумывая, отвечает Ризенфельд.

— Уважительная причина. Но зачем же для этого так далеко уезжать?

Ризенфельд ухмыляется.

— Это мой демон. Двойственная натура человека. Небось, никогда не слышали о таком?

— Я? Да я сам — характернейший пример данного явления!

Ризенфельд смеется, почти так же оскорбительно, как Вернике утром.

— Вы?

— Это существует и в более духовной плоскости, — поясняю я.

Ризенфельд делает глоток и вздыхает.

— Действительность и фантазия! Вечная охота, вечная раздвоенность! Или... — с иронией прибавляет он, словно вспомнив что-то, — в вашем случае, я имею в виду, если мы имеем дело с поэтом, — конечно же, тоска и удовлетворение, Бог и плоть, Космос и отхожее место...

К счастью, опять грянули трубы. Георг с Лизой возвращаются к столику. Лиза сегодня облачена в крепдешиновое платье абрикосового цвета. Когда Ризенфельду была наконец открыта тайна ее плебейского происхождения, он — в качестве епитимии за наше шельмовство — потребовал, чтобы мы все сегодня были его гостями в «Красной мельнице».

— Сударыня, позвольте пригласить вас на танго! — говорит он, отвесив галантный поклон.

Лиза на голову выше его, и мы мысленно потираем руки, в предвкушении веселого аттракциона. Но, к нашему изумлению, гранитный король оказывается выдающимся мастером танго. Причем владеет не только аргентинским, но и бразильским и, вероятно, еще несколькими вариантами этого танца. Он, как искусный фигурист, выписывает с ошеломленной Лизой пируэты по всей танцевальной площадке.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я Георга. — Не расстраивайся. Маммона против чувств! Я пару дней назад тоже получил несколько уроков на эту тему. В том числе и от тебя, что придает ситуации особую пикантность. Как Лиза сегодня выбралась из твоей опочивальни?

— Задача была не из легких. Ризенфельд решил использовать контору в качестве наблюдательного пункта. Взял под прицел ее окна. Я подумал, что мне удастся его выкурить оттуда, если я скажу ему, кто она на самом деле. Но это не помогло. Он принял удар как мужчина. В конце концов, я чудом заманил его на пару минут в кухню, на чашку кофе. Это ее и спасло. Когда Ризенфельд вернулся в контору и снова приник к амбразуре, Лиза уже благосклонно улыбалась из своего окна.

— В кимоно с аистами?

— С ветряными мельницами.

Я вопросительно смотрю на него. Он кивает.

— Выменял на маленькое надгробие. Другого выхода не было. Но зато Ризенфельд был так потрясен, что, не переставая кланяться, стал орать ей через всю улицу комплименты и пригласил в «Красную мельницу».

— Вряд ли бы он позволил себе это, пока она была «де ла Тур».

— Все выглядело очень пристойно, Ризенфельд показал себя настоящим кавалером. И Лиза приняла приглашение. Она решила, что это будет полезно для нашей коммерции.

— И ты в это поверил?

— Да, — весело отвечает Георг.

Ризенфельд и Лиза подходят к столику. Ризенфельд взмок. Лиза холодна, как монастырская лилия. Я вдруг, к своему неописуемому изумлению, вижу у стойки бара, между надувными шарами... Отто Бамбуса. Он с потерянным видом стоит посреди сутолоки и так же органично вписывается в эту атмосферу, как вписался бы в нее Бодендик. Потом рядом с ним появляется огненно-красная голова Вилли, и вслед за этим я слышу откуда-то унтер-офицерский рык Рене де ла Тур:

— Бодмер!! Вольно!

Я прихожу в себя.

— Отто, — говорю я Бамбусу, — каким ветром тебя сюда занесло?

— Моим, — отвечает за него Вилли. — Я тоже решил внести свой вклад в развитие немецкой литературы. Отто скоро уезжает обратно в свою деревню. Там у него еще будет время строчить стихи об этом грешном мире. А пока пусть хоть посмотрит на него как следует.

Отто мягко улыбается, моргая своими близорукими глазами. Лоб его покрыт легкой испариной. Они втроем усаживаются за соседний столик. Лиза и Рене на секунду скрещивают взгляды в молниеносном поединке, затем обе целыми и невредимыми, благосклонно улыбаясь, возвращаются в лоно своих компаний.

Отто наклоняется в мою сторону.

— Я закончил цикл «Тигрица»! — шепотом сообщает он. — Вчера ночью. И уже начал новый: «Алая валькирия». Но может, я еще назову его «Великий зверь Апокалипсиса» и перейду на верлибры. Это будет потрясающая вещь! У меня вдохновение!

— Отлично! А чего же ты тогда еще ожидаешь найти здесь?

— Всё! — отвечает Отто с сияющей улыбкой. — Я всегда ожидаю всего, в этом и заключается главная прелесть — когда ничего не знаешь. Кстати, ты же знаком с дамой из цирка!

— Дамы, с которыми я знаком, — не учебное пособие для новичков, — отвечаю я. — Ты, похоже, и в самом деле еще ничего не знаешь, наивный ты телок, иначе вел бы себя скромней! Запомни правило номер один: не разевай рот на чужих дам — у тебя для этого совсем не та весовая категория!

Отто покашливает.

— Понятно, — говорит он. — Буржуазные предрассудки! Я ведь говорю не о замужних дамах.

— Я тоже, дурья твоя башка! С замужними дамами все проще, там правила не такие строгие. Откуда мне, черт побери, знать каких-то артисток цирка? Я же тебе говорил, что моя знакомая была кассиршей в блошином цирке.

— А Вилли говорил, что это неправда. Он сказал, что она была цирковой акробаткой.

— Ах Вилли! — Я вижу огненно-рыжую тыкву, дрейфующую по волнам танцующих. — Послушай, Отто, тут как раз все наоборот: дама Вилли — артистка цирка. Вон та, в голубой шляпе. И она обожает литературу. Вот где твой шанс! Не хлопай ушами!

Бамбус недоверчиво смотрит на меня.

— Ты что, мне не веришь? — говорю я. — Я тебе правду говорю, идеалист недоделанный!

Ризенфельд тем временем уже снова танцует с Лизой.

— Послушай, Георг, что с нами происходит? — спрашиваю я. — Твой друг и партнер у тебя на глазах ухлестывает за твоей дамой, а я только что получил предложение одолжить Герду в интересах немецкой поэзии. Это мы такие мямли, или просто наши дамы настолько неотразимы?

— И то и другое. Кроме того, чужая женщина всегда в пять раз привлекательней твоей собственной. Старый закон нравственности. Но Лиза через несколько минут почувствует острую головную боль, выйдет в гардероб, якобы за аспирином, и пришлет оттуда записку, что ей все же пришлось отправиться домой и чтобы мы веселились без нее.

— Тяжелый удар для Ризенфельда. Завтра он ничего нам не продаст.

— Наоборот. Он продаст нам больше, чем обычно. Пора бы тебе уже понимать такие вещи. Именно поэтому. А где Герда?

— Ее ангажемент начинается через три дня. Хотелось бы надеяться, что она сейчас в «Альтштетерхофе». Но боюсь, что она сидит у Эдуарда в «Валгалле». Это у нее называется «сэкономить ужин». Я ничего с этим поделать не могу. У нее такие убедительные аргументы, что мне нужно стать лет на тридцать старше, чтобы найти на них достойный ответ. Ты лучше следи за Лизой. Может, у нее и не разболится голова — ради еще бо́льшей пользы для нашей коммерции.

Отто Бамбус опять наклоняется ко мне. Его глаза за стеклами очков напоминают взгляд испуганной селедки.

— «Манеж» — вот неплохое название для нового цикла, а? С иллюстрациями Тулуза Лотрека.

— А почему не Рембрандта или Дюрера? Или Микельанджело?

— А у них есть вещи, посвященные цирку? — серьезно спрашивает Отто.

— Пей, дитя мое, — говорю я по-отечески ласково, убедившись в том, что это безнадежный случай. — И радуйся своей короткой жизни, потому что рано или поздно тебя убьют. Из ревности, дурья твоя башка!

Он, польщенный, поднимает бокал в мою сторону и задумчиво смотрит на Рене, которая в своей маленькой шляпке небесно-голубого цвета на белокурых кудрях похожа на дрессировщицу на воскресном отдыхе.

Лиза и Ризенфельд возвращаются к столику.

— Не знаю, что со мной происходит! — жалуется Лиза. — Голова просто раскалывается! Пойду приму аспирин...

И исчезает, прежде чем Ризенфельд успевает вскочить на ноги. Георг, торжествующе глядя на меня, достает сигару.

17