Эрих Ремарк – Чёрный обелиск (страница 39)
Он весь побелел. Все в нем вдруг обмякло и обвисло — толстые щеки, губы, волосы, плечи и даже живот. Он в одно мгновение превратился в жирную плакучую иву.
Причина внезапной метаморфозы — стройный мужчина, которого зовут Валентин Буш. Наряду с Георгом и мной это — третья страшная болезнь, подтачивающая душевные силы Эдуарда. Более того, Валентин — это сразу три болезни: чума, холера и тиф, вместе взятые.
— А что? Выглядишь ты прекрасно, дружок! — сердечно произносит Валентин.
Эдуард кисло смеется.
— Внешний вид — еще не показатель. Меня душат и пожирают налоги, проценты и воры...
Он лжет. Налоги и проценты в эпоху инфляции вообще ничего не значат: их платят по истечении года, то есть практически вообще не платят. Потому что к моменту выплаты они успевают совершенно обесцениться. А единственный вор, которого знает Эдуард, — это он сам.
— Ну на тебе, слава Богу, есть что сожрать, — улыбаясь, безжалостно констатирует Валентин. — Черви во Фландрии были того же мнения, когда собрались закусить тобой.
Эдуард извивается, как уж на сковородке.
— Что будешь пить, Валентин? — спрашивает он. — Пиво? В такую жару это самое лучшее.
— Мне не жарко. А самое лучшее — это лишний раз отпраздновать тот факт, что ты еще жив. Подай-ка мне бутылку Йоханнисбергского Лангенберга, виноградников Мумма.
— Оно уже все распродано.
— Оно не распродано. Я только что беседовал с твоим управляющим винным погребом. У тебя еще больше ста бутылок. Какое счастье, что это как раз мое любимое вино!
Я смеюсь.
— Чего ты смеешься? — в ярости кричит Эдуард. — Тебе-то как раз нечего веселиться! Пиявки проклятые! Кровососы! Вы меня разорите! Ты, твой бонвиван гробовщик и Валентин! Вы меня по миру пустите! Три ненасытных паразита!
Валентин подмигивает мне и, сохраняя серьезную мину, говорит:
— Так вот, значит, как ты меня благодаришь, Эдуард? Вот она, истинная цена твоему слову! Знал бы я тогда...
Он закатывает рукав и рассматривает длинный, зубчатый шрам на руке. В семнадцатом году он спас Эдуарду жизнь. Этот слон тогда был унтер-офицером продовольственной службы, но вдруг почему-то неожиданно угодил на передовую и в первые же дни, во время рейда по нейтральной территории поймал пулю, пробившую ему икру, а потом и вторую, от которой потерял много крови. Валентин нашел его, перевязал и притащил на себе в окоп. При этом он сам был ранен осколком в руку, но спас Эдуарду жизнь, потому что если бы не он, тот истек бы кровью. Эдуард, в приливе благодарности, заявил тогда, что Валентин может до конца жизни бесплатно есть и пить в «Валгалле» все, что пожелает. Они ударили по рукам. Валентин, конечно, левой, неповрежденной. Мы с Георгом Кроллем были свидетелями.
В семнадцатом году все это выглядело довольно безобидно. Верденбрюк был далеко, война — близко, и кто знал, вернутся ли они когда-нибудь домой и увидят ли «Валгаллу». Они вернулись. Валентин — после очередных двух ранений, Эдуард после успешного продолжения службы в прежнем качестве — раскормленной кухонно-тыловой крысы. Сначала Эдуард и в самом деле держал слово и угощал Валентина, когда тот заглядывал к нему. Иногда даже выдохшимся немецким шампанским. Но время не способствовало укреплению этой дружбы. Тем более что Валентин, живший до этого в другом городе, перебрался в Верденбрюк и поселился в непосредственной близости от «Валгаллы». Теперь он каждый день с убийственной пунктуальностью являлся сюда на завтрак, на обед и на ужин, так что Эдуард вскоре горько раскаялся в своем опрометчивом обещании. Валентин никогда не страдал отсутствием аппетита, а теперь, когда ему не надо было больше заботиться о хлебе насущном, и подавно. Эдуард, возможно, как-нибудь пережил бы связанные с этим издержки, но Валентин, к тому же, еще и большой любитель промочить горло и в последнее время постепенно стал знатоком и ценителем хороших вин. Раньше он пил пиво, теперь же — исключительно коллекционные вина, чем приводил Эдуарда в отчаяние гораздо более эффективно, чем мы со своими жалкими талонами.
— Ну хорошо, — обреченно вздыхает Эдуард после демонстрации шрама. — Но «есть и
— Нет, ты только посмотри на этого крохобора! — отвечает Валентин, толкая меня локтем. — В семнадцатом году он пел совсем другую песню. «Валентин! Дорогой Валентин! Спаси меня! Я отдам тебе все, что у меня есть!»
— Неправда! — фальцетом кричит Эдуард. — Ничего подобного я не говорил!
— А откуда ты знаешь, что́ ты говорил, а что не говорил? Ты же ничего не соображал от страха и одной ногой был уже на том свете, когда я тебя тащил на себе.
— Этого я сказать не мог! Что угодно — только не это! Даже если бы мне грозила мгновенная смерть! Это не в моем характере.
— Что верно, то верно, — говорю я. — Этот жмот скорее сдох бы, чем пообещал бы такое.
— Вот именно! — с готовностью подхватывает Эдуард, обрадовавшись неожиданной поддержке, и вытирает пот со лба. У него вспотели даже кудри — настолько испугала его последняя угроза Валентина. Он уже, наверное, представил себе судебный процесс по делу о незаконном владении «Валгаллой». — Ладно, так и быть, сегодня я добрый, — произносит он торопливо, чтобы предотвратить дальнейшие посягательства. — Официант! Полбутылки мозельского!
— Йоханнисбергского Лангенберга! Полную бутылку! — корректирует его команду Валентин и обращается ко мне: — Ты позволишь угостить тебя бокалом Лангенберга?
— Охотно! — отвечаю я.
— Стоп! — говорит Эдуард. — Этого в нашем уговоре не было! Он распространяется только на Валентина! Людвиг мне и так слишком дорого обходится! Каждый день таскается сюда со своими обесценившимися талонами! Кровопиец!
— Успокойся, ты, подлый интриган! — отвечаю я. — Это своего рода кармическая связь: ты бьешь меня сонетами, я омываю свои раны твоим рейнским вином. Или ты хочешь, чтобы я послал одной известной тебе даме двенадцатистрочник в стиле Аретино[25] с описанием этой ситуации? Ростовщик, наживающийся на собственном спасителе!
Эдуард задыхается от возмущения.
— Мне надо срочно выйти на воздух! — бормочет он в ярости. — Вымогатели! Сутенеры! Неужели вам вообще не знакомо чувство стыда?..
— Это чувство мы испытываем по более серьезным поводам, чем ты, жалкий охотник за миллионами.
Мы с Валентином чокаемся. Вино превосходное.
— Ну так как насчет похода в вертеп разврата? — спрашивает Отто Бамбус, робко скользя мимо.
— Обязательно сходим, Отто. Это наш долг перед искусством.
— Интересно, почему в дождь пьется особенно легко? — спрашивает Валентин и снова наполняет бокалы. — Ведь должно быть наоборот?
— А тебе обязательно нужны ответы на все вопросы?
— Конечно, нет. Иначе о чем бы мы беседовали? Просто пришло в голову.
— Может, это просто инстинкт, Валентин? Жидкость к жидкости.
— Может быть. Но иногда мне чаще хочется ссать именно в те дни, когда идет дождь. Это, по крайней мере, странно.
— Тебе чаще хочется ссать, потому что в эти дни ты больше пьешь. Что же тут странного?
— Верно. — Валентин облегченно вздыхает. — Об этом я как-то не подумал. Так может, потому и войн становится больше, что рождается больше людей?
12
Из тумана выныривает Бодендик, похожий на огромную черную ворону.
— Ну как, вы все еще заняты усовершенствованием мира? — спрашивает он снисходительно-покровительственным тоном.
— Нет, я занят его созерцанием, — отвечаю я.
— А, понятно. Философ! И что же вы видите?
Я смотрю на его веселое и мокрое от дождя лицо, краснеющее из-под широкополой шляпы.
— Я вижу, что христианство мало изменило мир за две тысячи лет.
На мгновение благосклонное выражение на его лице исчезает, но тут же появляется вновь.
— А вам не кажется, что вы еще зеленоваты для подобных выводов?
— Возможно. А вам не кажется, что это не самый убедительный аргумент — упрекать собеседника в молодости? Нет ли в вашем арсенале других доводов?
— У меня есть масса других доводов. Но не для подобных глупостей. Разве вы не знаете, что каждое обобщение — это признак поверхностности?
— Знаю, — устало отвечаю я. — Я сказал это просто потому, что идет дождь. Но в этом есть доля правды. Я уже пару недель изучаю историю. Когда мне не спится.
— Тоже потому, что время от времени идет дождь?
Я игнорирую этот безобидный выпад.
— Потому что я хочу защититься от преждевременного цинизма и спорадического отчаяния. Не каждому удается верой в Святую Троицу отгородиться от того факта, что мы, не успев проиграть одну войну, — которую, кстати, вы и ваши протестантские коллеги благословили и освятили во имя Бога и любви к ближнему, — уже готовимся к новой. Правда, справедливости ради надо отметить, что вы давали свое согласие на эту бойню более сдержанно и смущенно; зато ваши коллеги продемонстрировали бурный энтузиазм — в мундирах, звеня крестами и пылая жаждой победы.
Бодендик стряхивает со своей черной шляпы капли дождя.
— Мы давали умирающим на поле брани последнее утешение — похоже, вы об этом совсем забыли.
— Лучше бы вы не допустили этого! Почему вы не протестовали? Почему не запретили своим прихожанам участвовать в войне? Вот в чем заключался ваш долг. Но времена мучеников давно прошли. Зато я часто слышал на фронте, когда нас приводили на мессу, молитвы о победе германского оружия. Как вы думаете, Христос стал бы молиться о победе галилеян над филистимлянами?