Эрих Ремарк – Чёрный обелиск (страница 38)
— Как поживаешь? — спрашивает он вполне человеческим голосом, а не фальшивым козлетоном метрдотеля.
— Блестяще, — отвечаю я, зная, что это его разозлит.
— Я начал цикл сонетов, — сообщает он, игнорируя мои попытки вывести его из равновесия. — Надеюсь, ты не против?
— С какой стати я должен быть против? Надеюсь, они хотя бы в рифму?
Моя литературная карьера складывается более успешно, чем Эдуарда, — я уже напечатал два сонета в ежедневной газете, а он лишь два дидактических стихотворения.
— Дело в том, — к моему изумлению, смущенно начинает он, — что я хотел бы назвать этот цикл «Герда».
— Да называй ты его хоть... Стоп! Как ты сказал? «Герда»? Почему «Герда»? Герда Шнайдер?
— Вздор! Просто «Герда».
Я подозрительно всматриваюсь в лицо этого жирного бегемота.
— Что это еще за фокусы?
Эдуард фальшиво смеется.
— Никакие не фокусы, а всего лишь поэтическая лицензия. Сонеты — это ведь тоже своего рода цирк. В каком-то смысле. Ты же знаешь, это оживляет игру фантазии, когда они — пусть даже чисто теоретически — привязаны к какому-нибудь конкретному объекту.
— Хватит придуриваться! — говорю я. — Выкладывай! Что все это означает? Жулик несчастный!
— Я жулик?! — притворно возмущается Эдуард. — Это скорее можно сказать о тебе! Это ты делал вид, будто фройляйн Шнайдер — певица, как та стерва, подружка Вилли!
— Ничего подобного. Ты сам так думал.
— Ну хорошо. Мне эта история не давала покоя, и я решил разобраться, в чем тут дело. И выяснил, что ты все наврал. Она никакая не певица.
— Когда я тебе говорил, что она певица? Я тебе сказал, что она работает в цирке.
— Да, сказал. Но сделал это так, что я не поверил. А потом еще и имитировал Виллину подружку.
— Откуда ты все это знаешь?
— Я случайно встретил на улице мадемуазель Шнайдер и спросил у нее, как все было на самом деле. Надеюсь, это не запрещено?
— А если она просто пошутила?
Эдуард многозначительно молчит. На его младенческом лице вдруг появляется мерзкая, самодовольная улыбка.
— Послушай меня, — произношу я внешне спокойно, будучи в душе на грани паники. — Эту даму сонетами не купишь.
Эдуард продолжает хранить зловещее молчание, всем своим видом демонстрируя преимущество поэта, имеющего, кроме стихов, еще и первоклассный ресторан. Убедительное преимущество, особенно если учесть, что Герда, как я успел заметить, — существо смертное.
— Подлая рожа! — произношу я в ярости. — Твой кабак тебе не поможет! Мадам через несколько дней уезжает.
— Она никуда не уезжает, — отвечает Эдуард и впервые, с тех пор как я его знаю, расплывается в широкой улыбке, обнажая все тридцать два зуба. — Ей сегодня продлили контракт.
Я смотрю на него широко раскрытыми глазами. Эта каналья знает больше, чем я.
— Значит, ты видел ее и сегодня?
— Совершенно случайно... — произносит Эдуард, запинаясь. — Я только сегодня ее и видел. Один раз.
То, что он врет, крупными буквами написано на его жирных щеках.
— Один раз? И ты после первой же встречи посвящаешь ей свои сонеты? Вот как ты отблагодарил меня, своего постоянного клиента, за верность! Удар кухонным ножом ниже пояса — вот твоя благодарность, жалкий посудомойщик!
— Постоянного клиента?! Да в гробу я видел таких!..
— Ты уже, небось, и отправил ей свои сонеты, павлин кастрированный! — перебиваю я его. — Ладно, можешь не отпираться! Я все равно их увижу, понял, ты, содержатель грязного притона для заезжих кобелей?
— Что? Кого?
— Твои сонеты, маньяк кровожадный! Не я ли тебя учил, как их вообще пишут? И вот благодарность! Послал бы уж какие-нибудь ритурнели или оды — так нет же, ему надо бить меня моим собственным оружием! Ну ничего, Герде все равно придется мне их показать — чтобы я перевел их на немецкий!
— Ну, знаешь! Это уж слишком... — лепечет Эдуард, наконец-то сбросивший маску триумфатора.
— Это нормально! — отвечаю я. — Женщины часто так поступают. Я знаю. Но поскольку ты дорог мне как ресторатор, открою тебе еще один секрет: у Герды есть брат-геркулес, ревностно оберегающий честь семьи. Двух ее почитателей он уже покалечил. Особенно ему почему-то нравится ломать ноги плоскостопым ухажерам. А у тебя как раз имеется эта особенность.
— Чушь! — заявляет Эдуард, но я вижу на его лице явные признаки активного мыслительного процесса.
Любая, даже самая неправдоподобная ложь, способна заронить в душу слушателя зерно веры, если произносится с непоколебимой твердостью. В этом я убедился на примере политического кумира Ватцека.
К нам подходит поэт Ганс Хунгерман, автор неопубликованных драм «Саул», «Бальдр» и «Магомет» и романа «Конец Одина».
— Ну что, собратья по перу? Как творческие успехи? Читали уже эту муть, с которой Отто Бамбус вылез вчера в Текленбургской районной газете? Блевотина с сахарным сиропом! Не понимаю — как Бауэр может печатать этого хитрожопого холуя?
Отто Бамбус — самый преуспевающий поэт города. Мы все ему завидуем. Он пишет колоритные стихи о колоритных уголках природы, окрестных деревушках, вечерних улицах и о своей тоскующей душе. У него вышло уже два сборника стихов в мягкой обложке, напечатанных в издательстве Артура Бауэра; один был даже переиздан. Хунгерман, рьяный сочинитель рун, ненавидит его, но не прочь воспользоваться его связями. Маттиас Грунд его презирает. Я же, напротив, можно сказать, его наперсник. Бамбус все собирается сходить в бордель, — в надежде получить мощный живительный импульс для своей малокровной лирики, — но никак не решится. Увидев меня, он сразу же направляется в мою сторону.
— Я слышал, ты знаком с одной дамой из цирка! Цирк — вот это был бы мотив! Тут можно было бы поработать с цветом! Ты правда знаешь циркачку?
— Нет, Отто. Эдуард немного прихвастнул. Та дама, которую я знаю, просто три года назад продавала билеты в кассе цирка.
— Билеты? Ну все равно — она работала в цирке! Это не могло не наложить отпечаток на ее душу. Запах диких зверей, манеж... Ты можешь меня с ней познакомить?
У Герды неплохие шансы в литературе! Я смотрю на Бамбуса. Долговязый, бледный, ни подбородка, ни лица; на носу пенсне.
— Она работала в блошином цирке, — отвечаю я.
— Жаль! — разочарованно произносит Отто. — Я
— Отто, — говорю я. — А может, тебе все-таки попробовать как-нибудь обойтись без цирка? Может, какая-нибудь теплая киска тебе заменит арену?
Он качает своей узкой головой.
— Это не так просто, Людвиг. О любви я все знаю. Я имею в виду возвышенную любовь. Тут мне уже ничего не требуется, у меня все есть. Чего мне не хватает — так это страсти! Дикая, зверская страсть — вот что мне нужно. Пурпурное, бешеное забытье, безумие!
Отто почти скрипит своими мелкими зубами. Он служит учителем в маленькой деревушке неподалеку от города, и там ему, конечно же, ничего подобного не найти. Там все желают выйти замуж или жениться. На славной, благовоспитанной девушке с хорошим приданым, которая умеет готовить. А Отто как раз желает совсем другого. По его мнению, он, как поэт, еще не выбесился.
— Трагедия в том, что я не могу объединить эти две вещи — небесную и земную любовь... — мрачно заявляет он. — Любовь у меня мгновенно превращается в мягкость, самоотдачу, жертвенность и доброту. Половой инстинкт тоже при этом становится кротким и домашним. Ну ты понимаешь — каждую субботу, чтобы на следующий день можно было выспаться. А мне нужно что-нибудь такое, что состоит из одного полового инстинкта, без посторонних примесей, что-нибудь, от чего можно было бы сойти с ума... Жаль! Я слышал, что твоя знакомая — воздушная акробатка...
Я смотрю на Бамбуса уже с новым интересом. Небесная и земная любовь — и этот туда же! Похоже, это более распространенная болезнь, чем я думал. Отто пьет лимонад, поглядывая на меня своими бледными глазами. Вероятно, он ждет, что я тут же откажусь от Герды ради благой цели — чтобы у его лирики наконец отросли детородные органы.
— Когда же мы наконец сходим в публичный дом? — вопрошает он с тоской. — Ты же мне обещал!
— Скоро. Но это никакая не «пурпурная лава греха», Отто.
— У меня осталось всего две недели отпуска. Потом я возвращаюсь в свою деревню, и — конец всем мечтам!
— Мы успеем. Хунгерман тоже туда собирается. Ему это нужно для его новой драмы «Казанова». Что если нам устроить совместную экскурсию?
— Боже упаси! Если меня кто-нибудь увидит!.. При моей-то профессии!
— Именно поэтому! Экскурсия — вещь вполне безобидная. В борделе, на первом этаже, имеется кабачок. Туда может приходить, кто хочет.
— Конечно, сходим, — говорит Хунгерман из-за моей спины. — Все вместе. Устроим своего рода творческую экспедицию. В чисто научных целях. Эдуард тоже изъявил желание.
Я поворачиваюсь к Эдуарду, чтобы полить этот ходячий бифштекс, пишущий сонеты, соусом сарказма и отравить его наглый триумф, но мне не пришлось утруждать себя: Эдуард вдруг стал похож на человека, который чуть не наступил на ядовитую змею. Его только что похлопал по плечу некий стройный мужчина.
— Эдуард! Старый приятель! — восклицает он приветливо. — Как поживаешь? Ты что, уже не радуешься своему второму рождению?
Эдуард в ужасе смотрит на него.
— В наши-то времена?.. Чему тут радоваться? — выдавливает он наконец из себя.