Эрих Ремарк – Чёрный обелиск (страница 37)
— Полощите горло соляной кислотой! — кричу я ему вслед. — Для людей вашего склада грипп смертельно опасен!
Георг смеется.
— Какой же я идиот! Как будто таких, как он, можно переубедить!
— Откуда у тебя такая пижама? — спрашиваю я. — Ты что, вступил в коммунистическую партию?
В окне напротив раздаются аплодисменты: Лиза хлопает в ладоши, совершая тем самым маленький акт протеста против Ватцека, истинного национал-социалиста и будущего директора бойни. Георг кланяется, прижав руку к сердцу.
— Ложись в постель, — говорю я. — Ты же весь вспотел! Тоже мне — ходячий фонтан!
— Потоотделение полезно! Посмотри на дождь — это же потеет небо! А вон хохочущий кусок жизни, в своем расстегнутом халате, с белоснежными зубами! Какого черта мы тут делаем? Почему мы не взорвемся и не взлетим тысячами искр в небо, как фейерверк? Если бы мы хоть раз как следует задумались о том, что такое жизнь, мы бы так и сделали! Зачем я продаю надгробия? Почему я не метеорит? Или гриф, который летает над Голливудом и похищает самых красивых женщин из их голубых бассейнов? Почему нас угораздило жить в Верденбрюке и воевать с какими-то сопляками в кафе «Централь», а не водить караваны в Тимбукту, безбрежным африканским утром, в компании краснокожих носильщиков? Почему у нас нет собственного борделя в Йокогаме? Отвечай! Мне важно знать это прямо сейчас! Почему мы не плаваем наперегонки с пурпурными рыбами алыми вечерами у берегов Таити? Отвечай!
Он хватается за бутылку водки.
— Стоп! — говорю я. — У нас еще осталось вино. Я его сейчас быстренько разогрею на спиртовке. Водки тебе нельзя! У тебя жар! А вот красное, горячее вино, приправленное пряностями Индии и Зондских островов, — самое милое дело!
— Хорошо! Разогрей его! Но почему мы сами не на этих островах надежды и не спим с женщинами, пахнущими корицей, которые смотрят на нас безумными, белыми глазами, когда мы оплодотворяем их под Южным Крестом, и от наслаждения кричат, как попугаи или тигрицы? Отвечай!
Голубое пламя спиртовки горит в полумраке комнаты, как магическая роза ветров, символ приключений. Шум дождя напоминает гул прибоя.
— Мы уже на пути к этим островам, капитан! — отвечаю я и заглатываю мощную порцию водки, чтобы хоть как-то соответствовать Георгу. — Слева по борту — Санта-Крус, Лиссабон и Золотой берег. Рабыни араба Мохаммеда бен Хасана бен Ватцека смотрят на нашу каравеллу из своих кают и машут платочками. Вот ваш кальян!
Я протягиваю Георгу сигару из ящика для лучших агентов. Он прикуривает и выпускает несколько безупречных колец дыма. На его пижаме расплываются темные пятна пота.
— На пути... — говорит он. — Почему мы еще не там?
— Мы — там. Мы всегда и везде —
— А почему мы этого не знаем? — спрашивает Георг.
— Время, пространство и закон причинности суть покров Майи[23], мешающий подлинному видению.
— Почему?
— Они — бичи, с помощью которых Бог не дает нам стать равными Ему. Он гонит нас этими бичами сквозь дебри иллюзий и трагедию двойственности.
— Какой двойственности?
— Нашего «я» и мира. Бытия и жизни. Объект и субъект — уже не одно целое. И как следствие — рождение и смерть. Мы посажены на цепь. Кто сумеет разорвать ее, тот разорвет круговорот рождения и смерти. Давай попробуем сделать это, рабби Кролль!
Дымящееся вино пахнет гвоздикой и лимоном. Я добавляю в него немного сахара, и мы пьем. Из каюты плавучего гарема Мохаммеда бен Хасана бен Юсуфа бен Ватцека на противоположном конце залива вновь раздаются аплодисменты. Мы кланяемся и ставим бокалы на стол.
— Значит, мы бессмертны? — нетерпеливо спрашивает Георг.
— Только гипотетически, — отвечаю я. — Ибо бессмертие есть противоположность смертности, то есть половинка двуединства. Только когда покров Майи будет прорван, двойственность полетит к чертям. Это будет своего рода возвращение на родину, и мы перестанем быть объектом-субъектом, а станем одним целым, и все вопросы отпадут сами по себе.
— Этого не достаточно!
— А что еще?
— Мы есть. Точка!
— Это тоже часть двуединства: мы есть, и нас нет. Все та же двойственность, капитан! Надо как-то из нее выбираться!
— Как? Стоит нам раскрыть рот, как нам впивается в глотку часть какого-нибудь «двуединства». Так дело не пойдет! Что нам — всю жизнь молчать, что ли?
— Это была бы противоположность «не-молчанию»
— Будь оно все проклято! Мы опять в ловушке! Что же делать, штурман?
Я молча поднимаю бокал. В нем горит рубиновый огонь. Я показываю на дождь и беру с полки кусок гранита. Потом показываю на Лизу, на рубиновый огонек в бокале, самое мимолетное, что можно себе представить, на кусок гранита, символ прочности и постоянства, кладу его на место, ставлю бокал на стол и закрываю глаза. От этих символических манипуляций у меня вдруг по спине пробегают мурашки. Неужели мы и вправду невольно наткнулись на спасительную потайную дверь? И сдуру, по пьянке смастерили волшебный ключик? Куда вдруг подевалась комната? Полетела в космос? Где тот мир, в котором мы только что находились? Пролетает мимо Плеяд? И где рубиновый огонек в сердце? Превратился одновременно в Полярную звезду, в ось и центр?
Бурные аплодисменты из окна напротив. Я открываю глаза. Несколько мгновений линейной перспективы — как не бывало. Все плоско, широко, близко, округло и безымянно. Потом вдруг все словно прилетело обратно и застыло на своих местах, приняв привычные очертания и имена. Кажется, что-то подобное со мной уже происходило? Да, я точно это помню! Но когда и где?..
Лиза размахивает в окне бутылкой шоколадного ликера. В этот момент звонит наддверный колокольчик. Мы торопливо машем Лизе в ответ и закрываем окно. Прежде чем Георг успевает нырнуть в свою комнату, дверь открывается, и на пороге появляется Либерман, смотритель кладбища. Окинув взглядом спиртовку, глинтвейн и пижаму Георга, он деловито произносит своим скрипучим голосом:
— День рождения?
— Грипп.
— Поздравляю!
— Было бы с чем!
— Грипп — хорошее подспорье в нашем деле. У нас на кладбище это заметнее. Гораздо больше покойников.
— Господин Либерман, — обращаюсь я к неутомимому восьмидесятилетнему могильщику. — Мы говорим не о коммерции. У господина Кролля приступ тяжелейшего космического гриппа, который мы как раз героически пытаемся подавить. Не хотите ли вы за компанию принять стаканчик микстуры?
— Я пью только водку. От вина я только трезвею.
— У нас есть и водка.
Я наливаю ему полный стакан водки. Он делает несколько внушительных глотков, потом снимает рюкзак и достает из него четыре форели, завернутых в большие зеленые листы. Они пахнут рекой, дождем и рыбой.
— Подарок, — поясняет Либерман.
Форели лежат на столе с остекленевшими глазами. Их серо-зеленая кожа покрыта красными пятнами. Мы молча смотрим на них. Смерть вдруг опять тихо вошла в комнату, где только что витало бессмертие, — вошла, мягко и безмолвно, живым — вернее мертвым — укором убитой твари, обращенным ко всеядному убийце человеку, который, поболтав о мире и любви, перерезает горло ягненку и смотрит, как медленно задыхается пойманная им рыба, чтобы были силы и дальше болтать о мире и любви. И Бодендик, слуга Божий и страстный любитель мяса, — не исключение.
— Прекрасный ужин, — говорит Либерман. — Особенно для вас, господин Кролль. Легкая пища, как раз для больного.
Я отношу мертвых рыб в кухню и вручаю их фрау Кролль. Та со знанием дела осматривает их.
— Со свежим маслом, вареным картофелем и салатом, — выносит она наконец свой вердикт.
Я осматриваюсь в кухне. Здесь все сияет, кастрюли начищены до зеркального блеска, на сковороде что-то шипит, распространяя аппетитный запах. Все кухни заключают в себе что-то утешительное. Немой укор в глазах форели гаснет. Мертвая тварь становится вдруг просто пищей, которую можно приготовить разными способами. На мгновение может даже показаться, что они только для того и родились. «Какие же мы предатели! — думаю я. — Как легко мы предаем свои благороднейшие чувства!»
Либерман принес несколько адресов. Грипп и в самом деле уже оказывает свое действие. Люди умирают, потому что у них нет сил бороться с ним. Их подорвал еще голод во время войны. Я вдруг принимаю решение подыскать другую работу. Я устал от постоянного присутствия смерти.
Георг тем временем облачился в ядовито-зеленый махровый халат и восседает, как истекающий потом Будда. Дома он питает слабость к ярким цветам. Я вдруг понял, что́ мне напомнил наш разговор — слова Изабеллы. Я не помню, что именно она сказала, но речь шла об обманчивости вещей. Но был ли это сегодня действительно обман? Или мы и в самом деле на мгновение хотя бы на сантиметр стали ближе к Богу?
«Приют поэтов» в отеле «Валгалла» — это небольшой салон с обшитыми панелями стенами. На книжной полке красуется бюст Гете, стены украшены фотографиями и гравюрами немецких классиков, романтиков и современных авторов. Здесь проходят еженедельные собрания литературного клуба и духовной элиты города. Время от времени сюда заглядывает даже редактор местной газеты, объект открытой лести и тайной ненависти — в зависимости от его положительных или отрицательных решений по поводу присылаемых в редакцию стихов. Его мало заботит отношение к нему членов литературного клуба. Он, как добродушный дядюшка, не спеша расхаживает по салону в облаках табачного дыма, язвительно критикуемый и раболепно почитаемый. Лишь в одном члены клуба проявляют единодушие: в том, что он ничего не смыслит в современной литературе. За Теодором Штормом, Эдуардом Мёрике и Готфридом Келлером для него начинается великая пустыня. Кроме него здесь бывают несколько членов ландгерихта[24] и отставных чиновников, интересующихся литературой, Артур Бауэр и кое-кто из его коллег, городские поэты, художники и музыканты; изредка, в качестве гостей, сюда заносит и посторонних. Артура Бауэра как раз обхаживает записной подхалим Маттиас Грунд, в надежде, что тот издаст его «Книгу о смерти» в семи частях. Появляется Эдуард Кноблох, основатель клуба. Он окидывает быстрым взглядом салон, черты его проясняются: кое-кто из его врагов и критиков отсутствует. К моему удивлению, он усаживается рядом со мной. После того вечера с жареной курицей я никак этого не ожидал.