Эрих Ремарк – Чёрный обелиск (страница 36)

Они показывают нам свое кафе. Внизу подают кофе, сельтерскую, пиво и мороженое, наверху — помещения для собраний и заседаний всевозможных союзов. Город кишит союзами, каждый из которых имеет свое место и время собраний, свой устав и план мероприятий и считает себя важным явлением общественной жизни. Союз Бодо собирается по четвергам на втором этаже.

— У нас отличный четырехголосый мужской хор, — сообщает он. — Только вот первые тенора у нас слабоваты. Такое впечатление, что на войне погибло как раз много первых теноров. А у молодежи еще ломается голос.

— Вилли у нас первый тенор, — говорю я.

— Правда? — с надеждой спрашивает Бодо. — Ну-ка спой мне вот это, Вилли!

Залившись дроздом, он выдает какой-то замысловатый пассаж. Вилли успешно воспроизводит услышанное.

— Прекрасный материал! — одобрительно кивает Бодо. — А ну-ка вот это!

Вилли справляется и с этой задачей.

— Вступай к нам в союз! — пристает к нему Бодо. — Не понравится — никто тебя неволить не будет.

Вилли несколько минут ломается, но потом вдруг, к нашему удивлению, принимает предложение. Его тут же назначают казначеем союза. В знак признательности он заказывает на всю компанию по две кружки пива и по две рюмки водки, а в придачу угощает всех гороховым супом и рулькой. Союз Бодо, с политической точки зрения, стоит на позициях демократии. Правда, один из первых теноров у них, тот, что торгует игрушками, — консерватор, а другой, сапожник, сочувствует коммунистам. Но тут уж выбирать не приходится — первые тенора в дефиците. За третьей кружкой Вилли признается, что знает одну даму, которая тоже может петь первым тенором, а заодно и басом. Члены певческого союза молча вкушают рульку, но на лицах их написано сомнение. Нам с Георгом приходится выступить в качестве свидетелей и объяснить двойственную природу голоса Рене де ла Тур. Вилли клянется, что она не настоящий бас, а от рождения — чистый тенор. Аудитория разражается бурными аплодисментами, и Рене заочно объявляется почетным членом союза. Вилли по этому поводу в очередной раз угощает всю компанию пивом. Бодо уже предается мечтам о загадочных сопранных номерах в их программе, от которых другие певческие союзы на фестивалях сойдут с ума от зависти, решив, что у Бодо поет в хоре евнух — ведь Рене будет петь в мужской одежде, потому что иначе его хор классифицируют как смешанный.

— Я прямо сегодня и сообщу ей об этом, — заявляет Вилли. — Представляю, как она будет хохотать, ребята! Во всех регистрах!

Мы с Георгом наконец отправляемся домой. Вилли с высоты второго этажа обозревает рыночную площадь: как старый солдат, он не исключает возможность засады, устроенной любителями национального гимна. Но все тихо. Площадь мирно спит в мерцании звезд. Во всех пивных раскрыты окна. Из клуба Бодо рвутся мощные звуки «Прощания с лесом»[22].

— Скажи мне, Георг, — говорю я, когда мы поворачиваем на Хакенштрассе. — Ты счастлив?

Георг Кролль приподнимает шляпу, словно приветствуя невидимого прохожего.

— Встречный вопрос: сколько ты можешь просидеть на острие иглы?

11

За окном гудит мощный ливень. В саду клубится туман. Лето захлебнулось и утонуло; в окно веет ледяным холодом, а доллар поднялся до ста двадцати тысяч марок. Часть водосточного желоба, не выдержав тяжести, с грохотом падает вниз, и вода низвергается перед нашим окном серой стеклянной стеной. Я продаю тоненькой, хрупкой женщине, у которой двое детей умерли от гриппа, двух ангелов из бисквитного фарфора и венок из бессмертника. В соседней комнате кашляет Георг. У него тоже грипп, но я подкрепил его силы глинтвейном. Обложившись журналами, он пользуется случаем, чтобы узнать последние новости свадебной, бракоразводной и скандальной хроники высшего света в Каннах, Берлине, Лондоне и Париже. Входит Генрих Кролль, в неизменных полосатых брюках с бельевыми прищепками и темном плаще, в тон мрачной погоде.

— Вас не затруднит записать несколько заказов? — произносит он со своим неподражаемым, фирменным сарказмом.

— Нисколько. Валяйте.

Он диктует новые заявки на наши товары: несколько могильных плит из красного сиенита, одна мраморная плита, цементные обрамления для могил — ничего особенного, рутинный ассортимент похоронной конторы. После этого он еще некоторое время нерешительно топчется в комнате, греет зад у холодной печки, разглядывает образцы камней, уже двадцать лет пылящихся на полках, и наконец переходит к главному:

— Да... Непонятно, как работать дальше — когда свои же ставят палки в колеса. Неудивительно, что мы скоро обанкротимся!

Я не отвечаю, чтобы позлить его.

— Да, обанкротимся! — продолжает он. — Я знаю, что говорю.

— В самом деле? — отвечаю я приветливым тоном. — Зачем же тогда оправдываться? Мы вам охотно верим.

— Оправдываться? Мне не в чем оправдываться! А вот то, что произошло в Вюстрингене...

— А что, там наконец нашли убийц столяра?

— Убийц? Во-первых, это не наше дело. А во-вторых, с чего вы взяли, что это убийство? Это просто несчастный случай. Столяр сам во всем виноват. Я о другом. О том, как вы вели себя с бургомистром Дёббелингом! А потом еще и предложили вдове плотника бесплатный памятник!..

Я поворачиваюсь к окну и смотрю на дождь. Генрих Кролль из тех людей, которые не знают сомнений. Это делает их не только скучными, но еще и опасными. Именно они составляют ту меднолобую массу в нашем славном отечестве, которую можно хоть каждый год отправлять на войну. Им не может открыть глаза никакой опыт, они родились, держа руки по швам, и рады были бы в этой же позе и умереть. Не знаю, существуют ли такие особи в других странах, но уверен, что не в таком количестве.

Через какое-то время я вновь включаю внимание и слушаю, что несет этот болван. Оказывается, у него была долгая беседа с бургомистром, и он все уладил. Только благодаря его личному обаянию мы вновь обрели право продавать памятники в Вюстрингене.

— И что нам теперь делать? — отвечаю я. — Молиться на вас?

Смерив меня ядовитым взглядом, он величественно произносит:

— Советую вам быть осторожней в своих высказываниях, чтобы вы не зашли слишком далеко!

— Как далеко?

— Слишком далеко. Не забывайте, что вы всего-навсего — сотрудник фирмы.

— А я как раз постоянно об этом забываю. Иначе вам пришлось бы платить мне тройное жалование — как художнику, начальнику канцелярии и заведующему отделом рекламы. А что касается субординации, то мы с вами не в армии, иначе это вам пришлось бы стоять передо мной по стойке «смирно». И наконец, если вы хотите, я могу позвонить вашим конкурентам — Хольман и Клотц возьмут меня к себе, не раздумывая.

Открывается дверь соседней комнаты, и на пороге появляется Георг в ярко-красной пижаме.

— Ты, кажется, говорил о Вюстрингене, Генрих?

— Да, о Вюстрингене, о чем же еще?

— И тебе не стыдно? В Вюстрингене убили человека! Взяли и оборвали его жизнь. Уничтожили целый мир, целую вселенную! Каждое убийство — это первое убийство в мире. Это каждый раз — история Каина и Авеля! Если бы ты и твои товарищи наконец поняли это, то на нашей в общем-то благословенной земле не было бы такой военной истерии и таких восторженных воплей по поводу войны!

— Да! Было бы рабство и холуйство! Лакейская покорность позорному Версальскому миру!

— Версальский мир! Ну конечно! — Георг подходит ближе, распространяя крепкий аромат глинтвейна. — Если бы мы выиграли войну, мы бы, разумеется, заключили своих противников в братские объятия и осыпали их щедрыми подарками, верно? Может, ты забыл, что́ твои товарищи собирались аннексировать? Украину, Бри, Лонви и весь железно-рудный и угольный бассейн Франции! А они отняли у вас Рур? Нет, не отняли! Ты что, хочешь сказать, что наш мирный договор — если бы мы его диктовали! — не был бы в десять раз безжалостней? Я сам, своими ушами, слышал все это из твоей наглой пасти еще в семнадцатом году! Франция должна стать третьесортной страной! Огромные территории России подлежат аннексии! Все наши враги должны платить репарации! Выжать из них все до последней капли! Это все твои слова, Генрих! А теперь вы хором орете о несправедливости по отношению к Германии! Просто блевать охота от вашего нытья и от вашего реваншистского гавканья! Вечно у вас виноват кто-нибудь другой! От вас за версту несет самоуверенностью! Фарисейское отродье! Знаете ли вы, что главный признак мужчины — это способность отвечать за свои дела и поступки? А вы всегда — жертвы чудовищной несправедливости, и ваше единственное отличие от Господа Бога — это то, что Он знает всё, а вы всё знаете лучше.

Георг озирается, словно только что проснулся. Лицо у него уже почти одного цвета с пижамой, и даже лысина порозовела. Генрих испуганно пятится от него. Георг наступает. Он взбешен.

— Не плюй мне в лицо свои бациллы! — кричит Генрих. — Кто будет работать, если я тоже свалюсь с гриппом?

— Придется отменять смерть, — вставляю я.

Воюющие друг с другом братья — это особый аттракцион. Георг в своей ярко-красной атласной пижаме, вспотевший от злости, и Генрих в визитном костюме, охваченный паническим страхом инфекции. Кроме меня, эту сцену наблюдает только Лиза, которая, несмотря на холод и дождь, торчит в окно в халате, расшитом парусниками. В доме Кнопфа открыта дверь. Дождь висит перед ней, словно бисерный занавес. У Кнопфа так темно, что девушки даже включили свет. Такое впечатление, будто там плавают вагнеровские рейнские русалки. Через двор шагает под огромным зонтом гробовщик Вильке, напоминая черный гриб. Генрих покидает контору, буквально выдавленный Георгом за порог.