Эрих Ремарк – Чёрный обелиск (страница 30)

Я молча показываю на сожранную банку шпрот. Вильке отбрасывает ее в сторону и идет к крану мыть свои жирные лапы.

— У меня наверху есть бутылка первоклассного купажированного портвейна! — говорит он на ходу.

— Оставьте это пойло для своей следующей баядерки!

— Ну до этого оно успеет превратиться в уксус! А шпрот на белом свете хватает и без этой банки.

Я верчу пальцем у виска и отправляюсь в контору за блокнотом и складным креслом, чтобы набросать мавзолей для фрау Нибур. Я устраиваюсь рядом с обелиском — отсюда я могу слышать телефон и обозревать двор и улицу. Эскиз мавзолея я решил украсить надписью: «Здесь покоится прах майора в отставке Волькенштайна, скончавшегося после тяжелой продолжительной болезни в мае 1923 г.»

Ко мне подходит одна из дочерей Кнопфа и с интересом следит за моей работой. Все три дочери — близнецы, как три капли похожие друг на друга. Только мать распознает их. По запаху. Кнопфу плевать, кто из них кто, а мы их не различаем. Я между делом погружаюсь в раздумья о том, как себя должен чувствовать человек, женившийся на одной из сестер-близнецов, если вторая сестра живет в том же доме.

Герда прерывает ход моих мыслей. Она стоит в подворотне и смеется. Близняшка поспешно ретируется. Вильке заканчивает процедуру омовения и показывает за спиной Герды на пустую банку из-под шпрот, которую кошка тащит через двор, потом на себя и, подняв вверх два пальца, беззвучно шепчет:

— Две!..

Герда сегодня в сером свитере, в серой юбке и в черном берете. Она уже не напоминает попугая; она очень хорошенькая, у нее спортивный и веселый вид. Я смотрю на нее новыми глазами. Женщина, которую вожделеет другой мужчина — даже если это всего лишь похотливый гробовщик, — сразу же становится гораздо привлекательней, чем прежде. Так уж устроен мир: человек живет не столько абсолютными, сколько относительными ценностями.

— Ты сегодня была в «Красной мельнице»?

Герда кивает.

— Дыра вонючая! Я там сегодня тренировалась. Как я ненавижу эти рестораны с застарелым запахом табака!

Я смотрю на нее с симпатией. Вильке застегивает рубаху, вынимает из усов стружку и прибавляет к первоначальному предложению еще три пальца. Пять банок шпрот! Недурное предложение. Но я игнорирую его. Передо мной — целая неделя счастья, ясного, осязаемого счастья, которое не причиняет боли, незатейливый праздник чувств и умеренной фантазии, краткое блаженство в виде своего рода двухнедельного абонемента в ночной клуб, который кончается уже через неделю и который избавил меня от Эрны и даже Изабеллу вновь превратил в то, чем она и должна быть — в фата-моргану, безболезненную и не пробуждающую неисполнимых желаний.

— Пошли, Герда! — говорю я в приливе внезапной, деятельной благодарности. — Давай сегодня поужинаем, как короли! Ты хочешь есть?

— Да. Очень. Мы могли бы где-нибудь...

— Никаких картофельных салатов и сосисок! Мы закатим настоящий пир и отпразднуем один юбилей: середину нашей совместной жизни. Неделю назад ты в первый раз пришла сюда; а через неделю ты помашешь мне на перроне рукой и навсегда скроешься вдали. Давай отпразднуем первое и не будем думать о втором!

Герда смеется.

— Я сегодня и не могла бы приготовить картофельный салат. Слишком много работы. Цирк — это тебе не дурацкое кабаре.

— Вот и хорошо. Значит, пойдем в «Валгаллу». Ты любишь гуляш?

— Люблю.

— Правильно! На том и порешим! Вперед! На праздник великой середины нашей короткой жизни!

Я бросаю блокнот через открытое окно на стол. Уже уходя, я вижу вытянутую от разочарования рожу Вильке. Он в отчаянии поднимает обе руки — десять банок шпрот! Целое состояние!

— Почему бы и нет? — к моему изумлению, любезно говорит Эдуард.

Я ожидал встретить ожесточенное сопротивление. Талоны его абонемента действуют только в обеденное время, но, увидев Герду, Эдуард не только изъявляет готовность сделать исключение, но даже лично провожает нас до столика и явно не торопится уходить.

— Ты не представишь меня?

Я в затруднительном положении: он пошел мне навстречу, согласившись принять обеденные талоны вечером, — значит, и мне придется сделать ответный шаг.

— Эдуард Кноблох, ресторатор, акула гостиничного бизнеса, поэт, триллионер и скряга, — небрежно рапортую я. — Фройляйн Герда Шнайдер.

Эдуард кланяется, польщенный и в то же время раздосадованный.

— Не верьте ни единому его слову, мадемуазель! Все это ложь и клевета.

— И твое имя тоже? — спрашиваю я.

Герда улыбается.

— Так значит, вы триллионер? Как интересно!

Эдуард вздыхает.

— Всего лишь коммерсант со всеми вытекающими отсюда заботами и огорчениями. Не слушайте этого легкомысленного болтуна! А вы, фройляйн? Прекрасное, лучезарное, богоподобное создание, беззаботное, как мотылек, порхающий над темными омутами тоски...

Я, не веря своим ушам, таращусь на Эдуарда, как будто он выплюнул золотое яйцо. Герда сегодня явно оказывает какое-то магнетическое действие на окружающих.

— Оставь свои дешевые виньетки, Эдуард! — говорю я. — Фройляйн Герда сама имеет прямое отношение к искусству. Это я-то темный омут тоски? Давай лучше тащи гуляш!

— А по-моему, господин Кноблох говорит очень поэтично! — Герда смотрит на Эдуарда с невинным восторгом. — Как вы только находите для этого время? У вас же такое огромное хозяйство — одних только официантов целая армия! Вы, наверное, счастливый человек! Такой богатый и такой одаренный.

— Ничего, управляемся! — Эдуард весь светится от гордости. — А вы, значит, художница? Или артистка? И... тоже... эээ...

Я вдруг читаю на его лице смутные подозрения. Тень Рене де ла Тур пробегает по нему прозрачным облаком и на мгновение скрывает это сытое лунное сияние.

— Вы, конечно же, занимаетесь серьезным искусством?

— Да уж посерьезней, чем твое! — отвечаю я. — Фройляйн Герда — не певица, как ты, наверное, подумал. Она скачет на тиграх, и львы у нее прыгают через обручи. А теперь уйми, наконец, полицейского, который сидит в тебе, как в истинном сыне нашего славного отечества, и вели подавать ужин!

— Надо же, львы и тигры! — восторженно произносит Эдуард. — Это правда? — спрашивает он Герду. — Этот тип все время врет.

Я под столом наступаю ей на ногу.

— Я работала в цирке, — отвечает она, не понимая, что в этом особенного, — и собираюсь вернуться туда.

— Эдуард, нас сегодня будут кормить, или надо сначала вручить тебе наши биографии в четырех экземплярах? — возмущенно спрашиваю я.

— Я лично прослежу за тем, чтобы все было на высшем уровне, — галантно произносит Эдуард, обращаясь к Герде. — Такие гости бывают не каждый день! Ах волшебство манежа! И простите господину Бодмеру его эксцентричность. Он вырос на войне, среди крестьян и угольщиков, а воспитанием своим обязан истеричному почтальону.

Он удаляется своей утиной походкой.

— Солидный мужчина! — заявляет Герда. — Он женат?

— Был женат. Пока жена не сбежала от него из-за его жадности.

Герда поглаживает камчатную скатерть.

— Глупая женщина... — мечтательно произносит она. — Я вот, например, люблю бережливых людей. Они не спешат расставаться с деньгами.

— Во время инфляции — это как раз самое глупое из всего, что можно придумать.

— Нужно, конечно, с умом их вложить во что-нибудь... — Герда рассматривает тяжелые, посеребренные ножи и вилки. — По-моему, твой друг знает толк в этом деле. Хотя и поэт.

Я удивленно смотрю на нее.

— Может быть, — отвечаю я. — Но другим от этого мало пользы. Особенно его жене. Она вкалывала у него с утра до ночи. Жена для Эдуарда — это лишний бесплатный работник.

Герда улыбается загадочной улыбкой Моны Лизы.

— Каждый сейф имеет свой шифр... Ты разве еще не знаешь этого, детка?

Я изумленно таращусь на нее. Что происходит? Неужели это та самая Герда, с которой мы вчера в садовом ресторане «Прекрасные дали» ели бутерброды с молоком за каких-то пять тысяч марок и беседовали об очаровании простой жизни?

— Эдуард — жирный, грязный и патологически жадный тип! — твердо заявляю я. — И таким я его знаю уже много лет.

Знаток женских душ Ризенфельд как-то объяснил мне, что такое сочетание отпугнет любую женщину. Но Герда, похоже, не совсем обычная женщина. Она с интересом разглядывает огромные люстры, свисающие с потолка прозрачными сталактитами, и не спешит менять тему.

— Наверное, ему просто не хватает человека, который бы заботился о нем. Но не как наседка, а иначе! Ему явно нужен кто-то, кто мог бы оценить его положительные качества.

Я уже не на шутку встревожен. Неужели мой абонемент на двухнедельное счастье аннулирован раньше срока? Зачем я, дурак, притащил его сюда, на эту выставку серебра и хрусталя?

— У Эдуарда нет положительных качеств, — говорю я.

Герда продолжает улыбаться.

— Они есть у каждого мужчины, — возражает она. — Нужно только указать ему на них.