Эрих Ремарк – Чёрный обелиск (страница 32)

Зрачки Эдуарда расширяются до угрожающих размеров. Чудовищное подозрение, зародившееся в его мозгу секунду назад, на моих глазах перерастает в уверенность.

— Это... вы? — спрашивает он Герду. — Вы меня позвали?

— Если есть салат, я и в самом деле не откажусь, — отвечает та, не понимая, что происходит.

Эдуард все еще стоит у стола. Он уже не сомневается в том, что Герда — родная сестра Рене де ла Тур. Я вижу, как он жалеет о потраченных вхолостую паштете, курице и спарже. Он потрясен сознанием того, что его жестоко и цинично обманули.

— Это был господин Бодмер, — услужливо сообщает ему Фрайданк. — Я видел.

Но его слова не доходят до сознания Эдуарда.

— Эй, приятель! Вам положено раскрывать рот только тогда, когда вас спрашивают, — небрежно произношу я. — Разве вас не научили этому в армии? Идите и обливайте дальше ни в чем не повинных гостей соусом! А ты, Эдуард, скажи мне, был ли этот шикарный ужин бескорыстным актом гостеприимства, или ты жаждешь получить за него наши талоны?

Эдуард в этот момент напоминает эпилептика перед приступом.

— Давай свои талоны, мерзавец!

Я отрываю два талона и кладу на стол.

— Кто из нас мерзавец — спорный вопрос, — отвечаю я. — Дон-Жуан недоделанный!

Эдуард не прикасается к талонам.

— Фрайданк! — произносит он сдавленным от бешенства голосом. — Бросьте эту гадость в корзину для мусора!

— Стоп! — восклицаю я и хватаю в руки меню. — Уж если мы платим, то нам полагается еще десерт. Герда, ты что предпочитаешь — фруктовый пудинг или компот?

— А вы что порекомендуете, господин Кноблох? — спрашивает Герда, не подозревающая о масштабах разыгравшейся на ее глазах драмы.

Эдуард делает жест отчаяния и молча уходит.

— Два компота! — кричу я ему вслед.

Он вздрагивает и продолжает движение, съежившись, словно идет по минному полю, каждую секунду ожидая оглушительного унтер-офицерского окрика.

Я уже готов повторить фокус, но в последний момент отказываюсь от своего намерения, чтобы не ослабить впечатление.

— Ты можешь мне объяснить, что тут происходит? — спрашивает Герда.

— Ничего, — отвечаю я с невинным выражением, распределяя по нашим тарелкам останки курицы. — Всего лишь маленькая иллюстрация к тезису великого Клаузевица: атакуй противника, когда он думает, что победил, и наноси удар там, где он его меньше всего ожидает.

Герда растерянно кивает и принимается за компот, который Фрайданк чуть ли не швыряет перед нами на стол. Я задумчиво смотрю на нее и даю себе слово никогда больше не водить ее в «Валгаллу» и отныне неукоснительно следовать железному закону, сформулированному Георгом: никогда не показывай женщине новых мест; тогда она не потащит тебя туда снова и не сбежит от тебя.

Уже глубокая ночь. Я смотрю в окно, облокотившись на подоконник. Светит луна, из садов льется густой аромат сирени. Час я назад вернулся домой из «Альтштетерхофа». Влюбленная парочка, прошмыгнув по темной стороне улицы, куда не попадает лунный свет, ныряет в наш сад. Я не собираюсь им мешать: тот, кто сам уже утолил любовную жажду, обычно настроен миролюбиво. А ночи сейчас такие, что трудно не поддаться искушению. Но, во избежание разного рода неприятных сюрпризов, я все же час назад повесил на оба драгоценных гранитных креста таблички с надписью: «Осторожно! Высокая опасность опрокидывания надгробия и тяжких повреждений конечностей!» По необъяснимым причинам влюбленные предпочитают именно кресты, особенно когда земля сырая. Вероятно, потому что за них удобней держаться, хотя, казалось бы, надгробные плиты гораздо больше подходят для этих целей. У меня была мысль повесить еще одну табличку, с разъяснением данного преимущества плоских надгробий, но я воздержался. Фрау Кролль иногда встает рано, и, при всей своей терпимости к подобным явлениям современной жизни, она влепила бы мне пощечину за фривольность прежде, чем я успел бы объяснить ей, что до войны был стеснительным, целомудренным юношей, но утратил это качество, защищая наше славное отечество.

В лунном свете вдруг появляется квадратная фигура, тяжелыми шагами приближающаяся к нашем дому. Я замираю от ужаса. Это мясник Ватцек. Он исчезает в своей квартире. Вернувшись на целых два часа раньше обычного! Может, у него кончились лошади? Лошадиное мясо сегодня — популярный продукт. Я внимательно слежу за его окнами. Вот в них зажегся свет; Ватцек бродит по квартире, как призрак. Не предупредить ли мне Георга Кролля? Но прерывать чьи-то любовные утехи — неблагодарное занятие; к тому же, Ватцек может просто завалиться спать, не утруждая себя мыслями о причинах отсутствия жены. Но, похоже, он настроен иначе. Открыв окно, он мрачно озирает улицу. Я слышу его сопение. Потом он закрывает ставни и через несколько минут появляется внизу, со стулом в руках и огромным тесаком за голенищем сапога. Он садится на стул и, судя по всему, намерен дождаться возвращения Лизы. Я смотрю на часы — половина двенадцатого. Ночь сегодня теплая, так что Ватцек может продержаться на своем посту сколько угодно. А Лиза уже давно у Георга; хриплый шепот и невнятные звуки любви уже стихли. Если она, выскочив из нашего подъезда, попадет прямо в лапы своему мяснику, она, конечно, соврет на ходу что-нибудь правдоподобное и Ватцек, скорее всего, проглотит это вранье, но лучше все же предотвратить их встречу.

Я на цыпочках спускаюсь по лестнице и отстукиваю пальцами на двери Георга начало Хоэнфридбергского марша[19]. Из-за двери появляется его голый череп. Я докладываю обстановку.

— Черт побери! — говорит он. — Попробуй его как-нибудь спровадить оттуда! Уведи его куда-нибудь!

— В это время?

— Придумай что-нибудь! Пусти в ход все свое обаяние!

Я выхожу на улицу, останавливаюсь на тротуаре, зеваю и неторопливо подхожу к Ватцеку.

— Прекрасный вечер! — говорю я.

— Да, прекрасный. Суки!.. — отвечает Ватцек.

— Это верно, — соглашаюсь я.

— Ну ничего, скоро это все кончится! — вдруг со злостью произносит Ватцек.

— Что кончится?

— Что? Как будто вы не знаете! Все это свинство, вот что!

— Свинство?.. — испуганно переспрашиваю я. — Вы так думаете?

— А что же это, по-вашему? Или вам все это нравится?

Я смотрю на его нож за голенищем и представляю себе Георга лежащим среди памятников с перерезанным горлом. Лизу он, конечно, не тронет — типичный мужской идиотизм!

— Как посмотреть... — дипломатично отвечаю я.

Я никак не могу понять, почему Ватцек до сих пор не влез в окно Георга. Тем более что оно открыто, а комната — на первом этаже.

— Скоро все будет по-другому! — мрачно заявляет Ватцек. — Кое-кто захлебнется своей кровью, и все виновные получат по заслугам.

Я смотрю на него. Плотный, приземистый, с длинными руками, в которых угадывается недюжинная сила. Я мог бы ударить его коленом в подбородок, а потом, когда он поднимется, пнуть между ног, или, если он попытается удрать, дать подножку и пару раз треснуть его башкой о булыжную мостовую. На данный момент этого было бы достаточно; а что потом?..

— Вы его слышали? — спрашивает Ватцек.

— Кого?

— Сами знаете, кого! Его! Кого же еще? Другого такого нет!

Я прислушиваюсь. Ни звука. Вокруг тишина. Окно Георга уже потихоньку закрыли.

— Кого я должен был слышать? — спрашиваю я нарочито громко, чтобы Лиза успела шмыгнуть в сад.

— Кого-кого! Фюрера! Адольфа Гитлера!

— Ах этого!.. — с облегчением произношу я. — Адольфа Гитлера!

— Что значит «этого»? — Ватцек вызывающе смотрит на меня. — Вы что, не за него?

— За него! Еще как за него! Особенно теперь! Вы себе и представить не можете, насколько я за него!

— А чего же вы тогда не слышали его?

— Но его же здесь не было.

— Я имею в виду по радио! Мы слушали его на бойне. У нас там шестиламповый приемник. Вот это была речь! Все будет по-другому! Этот человек знает, что говорит! Все должно измениться!

— Это понятно, — говорю я. В этих трех словах сосредоточен боевой арсенал всех демагогов мира. — Все должно измениться! Как насчет кружки пива?

— Пива? Где?

— У «Блюме», за углом.

— Я жду жену.

— Вы с таким же успехом можете ждать ее и у «Блюме». Так о чем говорил Гитлер? Хочется узнать поподробней. У меня сломалось радио.

— Обо всем. — Ватцек поднимается. — Этот человек знает все! Абсолютно все, понимаешь, камрад?

Он ставит стул в подъезд, и мы дружно берем курс на садовый ресторан «Блюме», где рекой льется дортмундское пиво.

10

Стеклянный Человек неподвижно стоит в мягких сумерках перед розовой клумбой. Григорий VII гуляет по каштановой аллее. Пожилая сестра водит по саду согбенного старца с длинными волосами, который то и дело пытается ущипнуть ее за крепкий зад и при этом каждый раз весело хихикает. Я сижу на скамейке перед розовой клумбой. Рядом со мной беседуют двое мужчин; каждый из них пытается объяснить другому, почему тот сумасшедший, не слушая своего собеседника. Три женщины в полосатых халатах поливают цветы, молча скользя сквозь сумерки со своими оловянными лейками.

Здесь все мирно и правильно. Никого не волнует, что доллар всего за один день вырос на двадцать тысяч марок. Никто не вешается из-за этого, как в городе. Сегодня утром, например, была обнаружена пожилая супружеская пара, повесившаяся в собственном платяном шкафу на одной бельевой веревке. Кроме них, в шкафу не оказалось ничего: все было продано и заложено; даже кровать и сам шкаф. Покупатель, придя за мебелью, и обнаружил трупы. Старики висели, вцепившись друг в друга и высунув посиневшие, распухшие языки. Они почти ничего не весили; их быстро сняли. Оба были чисто вымыты и аккуратно причесаны; одежда, безупречно заплатанная, тоже была чистой. Покупатель, полнокровный торговец мебелью, которого при виде их вырвало, заявил, что отказывается от шкафа. Правда, к вечеру передумал и прислал за ним. Покойники лежали к этому времени на кровати, и их пришлось снять на пол, потому что кровать тоже была продана. В конце концов, их уложили на два стола, которые одолжили соседи; головы обернули папиросной бумагой. Это было единственное в доме, что еще принадлежало умершим. Они оставили письмо, в котором объясняли, что сначала хотели отравиться газом, но его отключили за неуплату. Поэтому они извиняются перед торговцем мебели за причиненные ему неудобства.