Эрих Ремарк – Чёрный обелиск (страница 31)

К счастью, в этот момент официант Фрайданк торжественно подносит к нашему столику серебряное блюдо с паштетом.

— А это еще что такое? — удивленно спрашиваю я.

— Печеночный паштет, — с холодным высокомерием отвечает Фрайданк.

— Но в меню указан картофельный суп!

— Это специальное меню, его утвердили лично господин Кноблох, — заявляет Фрайданк, бывший ефрейтор-каптенармус, и отрезает два куска, толстый, для Герды, и тоненький для меня. — Но может, вы предпочитаете картофельный суп? — любезно осведомляется он. — Я немедленно распоряжусь.

Герда смеется. Я, разозленный дешевой попыткой Эдуарда купить ее жратвой, уже собираюсь потребовать картофельный суп, но Герда толкает меня под столом ногой. Она грациозно меняет тарелки и подает мне больший кусок.

— Так будет справедливей, — поясняет она Фрайданку. — Мужчине полагается больший кусок, верно?

— Так-то оно так... — мямлит растерявшийся вдруг Фрайданк. — Дома... А здесь...

Бывший ефрейтор не знает, как быть. Он получил от Эдуарда приказ подать Герде щедрую порцию, а мне чисто символическую, и он выполнил этот приказ. Теперь, при виде обратного результата, он близок к нервному срыву, потому что срочно должен принять какое-то решение, а это — ответственность, очень непопулярная вещь в нашем славном отечестве. На приказ мы реагируем бодро, это у нас в крови — в нашей гордой крови! — уже много веков; самому же принимать решения — совсем другое дело. Фрайданк выполняет единственное знакомое ему в подобных ситуациях действие: он оглядывается на начальство в надежде на помощь, то есть на новый приказ.

Появляется Эдуард.

— Работайте! Что вы тут стоите, как пугало?

Я хватаю вилку и, прежде чем Фрайданк, верный своему долгу, успевает снова поменять тарелки местами, тыкаю в лежащий передо мной кусок паштета.

Фрайданк замирает от ужаса. Герда прыскает со смеху. Эдуард, невозмутимый, как полководец на поле битвы, мгновенно оценивает ситуацию и, отодвинув в сторону Фрайданка, отрезает второй увесистый кусок, кладет его на тарелку Герды и спрашивает меня с кисло-сладкой улыбкой:

— Ну как, вкусно?

— Ничего, — отвечаю я. — Жаль только, что это не гусиная печенка.

— Это гусиная печенка.

— А вкус — как у телячьей печенки.

— А ты когда-нибудь в жизни ел гусиную печенку?

— Эдуард, — отвечаю я, — я не только ел ее — я даже блевал гусиной печенкой, обожравшись этим деликатесом.

Эдуард презрительно смеется.

— Где?

— Во Франции, во время наступления, когда из меня делали мужчину. Мы тогда захватили целый магазин гусиной печенки. В глиняных горшочках, страсбургской, с черными перигорскими трюфелями, которых нет в твоем паштете. А ты в то время чистил на кухне картошку.

Я не рассказываю о том, что плохо мне стало совсем по другой причине — от того, что мы обнаружили и хозяйку магазина, старушку, клочья которой прилипли к полуразрушенным стенам и оторванная голова которой торчала на крюке, словно насаженная на копье каким-то кровожадным варварским племенем.

— А вам нравится? — спрашивает Эдуард Герду томным голосом, напоминающим кваканье лягушки над темными омутами тоски.

— Очень, — отвечает Герда, с аппетитом уплетая паштет.

Эдуард, отвесив элегантный поклон, уносится прочь с грацией вальсирующего слона.

— Вот видишь? — говорит Герда с сияющей улыбкой. — Не такой уж он и жадный.

— Послушай-ка, принцесса цирка, овеянная волшебными опилками манежа, — говорю я, отложив вилку. — Перед тобой человек, который, выражаясь языком Эдуарда, еще не оправился после страшного унижения в виде измены некой дамы, смывшейся с богатым барышником. Неужели ты хочешь — опять же, как сказал бы этот непризнанный гений дешевого барокко, — пролить кипящее масло на мою кровоточащую рану и устроить мне дежавю?

Герда смеется.

— Не болтай ерунду, милый! — говорит она, орудуя ножом и вилкой. — И не дуйся как мышь на крупу. Если тебя раздражают состоятельные люди — сам разбогатей.

— Ценный совет! Может, еще скажешь, как это сделать? Колдовством?

— Как другие. У других же получается.

— Эдуарду этот отель достался по наследству, — с горечью отвечаю я.

— А Вилли?

— Вилли — барышник.

— А что такое барышник?

— Это спекулянт, который использует конъюнктуру рынка. Который торгует всем подряд — от селедки до акций сталелитейных заводов. Который делает деньги на чем угодно, где угодно и как угодно; главное — не загреметь за решетку, остальное неважно.

— Ну вот видишь! — говорит Герда, доедая последний кусок паштета.

— Ты хочешь, чтобы я стал таким же?

Герда аппетитно раскусывает хрустящую булочку.

— Становись или не становись — дело твое. Только не злись от того, что ты не хочешь им становиться, а другие хотят и становятся. Ругаться может каждый, милый!

— Верно, — растерянно произношу я, ошеломленный и в то же время отрезвленный.

В моей голове словно вдруг лопнула целая куча мыльных пузырей. Я смотрю на Герду. У нее чертовски реалистичный взгляд на вещи.

— Ты и в самом деле права.

— Конечно, я права. Но посмотри, что там такое несут. Неужели это тоже — нам?

Это, как оказалось, тоже нам. Жареная курица со спаржей. Угощение для оружейных баронов! Эдуард сам руководит операцией. Под его контролем Фрайданк разрезает курицу.

— Грудку — даме! — командует Эдуард.

— Я предпочитаю ножку, — говорит Герда.

— Ножку и кусочек грудки — даме! — галантно объявляет Эдуард.

— Не возражаю, — отвечает Герда. — Вы настоящий кавалер, господин Кноблох! Я сразу это поняла!

Эдуард самодовольно ухмыляется. Я никак не могу понять, для чего он разыгрывает весь этот спектакль. В то, что Герда настолько ему понравилась, что он готов на такие жертвы, я не верю. Скорее он пытается отбить ее у меня из мести за наши талоны. Так сказать, акт справедливого возмездия.

— Фрайданк, — говорю я. — Заберите этот скелет с моей тарелки. Я не ем кости. Дайте мне вторую ножку. Или вы притащили сюда жертву войны с ампутированной ногой?

Фрайданк, как овчарка, оглядывается на хозяина.

— Это же самое вкусное, — объясняет Эдуард. — Объедать мясо на костях грудки — особое удовольствие для гурманов.

— Я не из отряда грызунов. Я пришел ужинать, а не точить зубы.

Эдуард пожимает свои жирные плечи и нехотя кладет мне вторую ножку.

— Может, тебе лучше немного салата? — спрашивает он. — Спаржа очень вредна для пьяниц.

— Давай сюда спаржу. Я современный человек и наделен мощным инстинктом саморазрушения.

Эдуард удаляется с видом обиженного резинового носорога. Мне вдруг приходит в голову неожиданная идея.

— Кноблох!! — рявкаю я генеральским басом а ля Рене де ла Тур.

Он подпрыгивает на месте, словно в спину ему вонзилось копье, и оборачивается.

— Это еще что такое? — спрашивает он в ярости.

— Что?

— Так орать!..

— Орать?.. Кроме тебя здесь никто не орет. Может, ты недоволен тем, что мисс Шнайдер захотелось немного салата? Зачем же ты тогда его сам предлагал?