Эрих Ремарк – Чёрный обелиск (страница 29)

— Да уж будьте любезны, сделайте! Это должно быть что-нибудь особенное. Иначе я пойду к Хольману и Клотцу.

— Надеюсь, вы там уже были. Мы всегда рады, когда наши клиенты приходят к нам, ознакомившись с продукцией и услугами наших конкурентов. Ведь главное при создании мавзолея — это качество.

Я знаю, что она была у них. Мне сообщил об этом агент фирмы «Хольман и Клотц», Оскар-Плакальщик. Мы недавно встречались с ним и попытались завербовать его в свои осведомители. Он пока колеблется, но мы пообещали ему более высокий процент с продаж, чем ему платят в его фирме, и он, взяв время на размышление, на всякий случай уже сейчас проявляет любезность и оказывает нам шпионские услуги.

— Покажите мне ваши эскизы! — приказывает фрау Нибур тоном герцогини.

У нас нет никаких эскизов, но я достаю несколько набросков воинских памятников, довольно эффектных, полутораметровых, нарисованных углем и раскрашенных цветными мелками, на фоне колоритных пейзажей.

— Надо, чтобы со львом, — говорит фрау Нибур, — ведь он был как лев! Но только чтобы это был не умирающий, а прыгающий лев. Да, лев в прыжке.

— А может, вас заинтересует скачущая лошадь? — спрашиваю я. — Наш скульптор несколько лет назад получил за этот мотив переходящий приз в Берлине.

Она качает головой.

— Орел... — задумчиво произносит она.

— Настоящий мавзолей — это нечто вроде часовни, — объясняю я. — Витражи, как в церкви, мраморный саркофаг с бронзовым лавровым венком, мраморная скамья для отдыха и тихой молитвы, а вокруг цветы, кипарисы, посыпанные гравием дорожки, чаша с водой для наших пернатых певчих, ограда с гранитными колонками и бронзовыми цепями, тяжелая чугунная дверь с монограммой, фамильным гербом или гербом гильдии пекарей...

Фрау Нибур слушает мои описания с таким видом, будто это ноктюрн Шопена в исполнении самого Морица Розенталя[18].

— Звучит недурно, — говорит она наконец. — Но нет ли у вас чего-нибудь пооригинальней?

Я смотрю на нее, уже почти не скрывая злости. Она отвечает мне холодно-равнодушным взглядом — само олицетворение богатого и капризного клиента.

— Разумеется, есть вещи и пооригинальней, — произношу я ядовито-ласково. — Например, надгробия на кладбище Санто-Кампо в Генуе. Наш скульптор работал там несколько лет. Один из его шедевров — скорбящая женская фигура, склоненная над гробом, а на заднем плане — воскресший покойник, которого ангел возводит на небеса. Ангел, обернувшись назад, благословляет скорбящую вдову. Все выполнено из белого каррарского мрамора; ангел — по желанию — со сложенными или расправленными крыльями...

— Занятно. А еще что-нибудь есть?

— В мемориальной скульптуре часто отражается профессия усопшего. Например, можно было бы изобразить булочника за приготовлением теста. За спиной у него — смерть, которая стучит ему пальцем по плечу. Смерть бывает в разных видах — с косой, без косы, в саване или голая, то есть в виде скелета; это, кстати, очень сложная и трудоемкая задача для скульптора, особенно при проработке ребер: он же должен вырезать каждую деталь отдельно, причем очень осторожно, чтобы не сломать.

Фрау Нибур молчит, словно ждет чего-нибудь еще более оригинального.

— Можно, конечно, изобразить и семью усопшего, — продолжаю я. — В молитве или в отчаянной борьбе со смертью... Но это все проекты, стоимость которых исчисляется в триллионах и на реализацию которых уходит год, а то и два года. Необходимым условием договора в таких случаях, как вы понимаете, является значительный аванс и поэтапная оплата.

Меня вдруг охватывает ужас — а вдруг она возьмет и согласится на одно из этих предложений?.. Курт Бах способен с грехом пополам вырубить какого-нибудь кривобокого ангела, но этим его искусство и ограничивается. Хотя можно, конечно, заказать скульптурные работы где-нибудь в другом месте.

— И это все? — неумолимо вопрошает фрау Нибур.

Я на секунду задумываюсь, не предложить ли этому безжалостному дьяволу в юбке надгробие в виде саркофага со сдвинутой в сторону крышкой, из-под которой торчит рука скелета, но отвергаю эту мысль: она — покупатель, я — продавец, она меня может третировать, я ее нет; потому что во мне еще теплится надежда, что она все же что-нибудь купит.

— На данный момент — все.

Фрау Нибур выдерживает паузу.

— Ну если у вас больше ничего нет, мне придется пойти к Хольману и Клотцу.

Она смотрит на меня своими жучиными глазами, откинув траурную вуаль на шляпу, и ждет от меня сцен отчаяния и унижения. Но я лишаю ее этого удовольствия.

— Сделайте одолжение, — отвечаю я холодно. — Это важный принцип нашей работы с клиентами — привлечение конкурентов, чтобы показать преимущества нашей фирмы. В таких проектах, предусматривающих огромный объем скульптурных работ, главное, разумеется, — это квалификация мастера. Не хотелось бы вас пугать, но недавно в работе одного из наших конкурентов, имя которого мне бы не хотелось сейчас называть, ангел оказался с двумя левыми ногами. Известны также случаи косоглазия у Божьей Матери или одиннадцатипалого Христа. Когда это заметили, был уже поздно.

Фрау Нибур опускает вуаль, как театральный занавес.

— Ничего, я уж прослежу, чтобы все было как надо.

В этом я не сомневаюсь. Фрау Нибур сладострастно упивается своим трауром, стараясь не упустить ни капли этого хмельного напитка. Пройдет еще немало времени, прежде чем она что-нибудь закажет. Ведь до того как она примет решение, она может мучить всех торговцев надгробиями, а после заключения сделки — только одного: того, на котором остановит свой выбор. Сейчас она — что-то вроде бойкой невесты в царстве печали, которой рано или поздно предстоит связать себя узами брака и стать верной супругой.

Гробовщик Вильке выходит из своей мастерской. В усах у него запутались стружки. Держа в руке коробку шпрот, он с чавканьем уплетает их за обе щеки.

— Как вы смотрите на жизнь? — спрашиваю я его.

На секунду прекратив жевать, он отвечает:

— Утром не так, как вечером, зимой не так, как летом, натощак не так, как с набитым брюхом, а в молодости — не так, как в старости.

— Правильно. Наконец-то хоть один разумный ответ!

— Если вы сами знаете ответ — чего же вы спрашиваете?

— Вопросы — источник знания. А кроме того, утром я спрашиваю не так, как вечером, зимой — не так, как летом, а перед случкой — не так, как после нее.

— Вот это верно — после случки всегда все по-другому! — говорит Вильке. — Про это я совсем забыл.

Я отвешиваю поклон, как перед аббатом.

— Поздравляю вас с обращением в аскетизм! Значит, вы уже преодолели губительную власть плоти! Не многие могут похвастаться такой победой!

— Глупости! Я не импотент. Но эти бабы — странный народ! Боятся гробовщиков! Если в мастерской стоит гроб — их туда уже не заманишь. Даже берлинскими пончиками и портвейном.

— Я надеюсь, вы не ставите портвейн на полированный гроб? От него остаются следы.

— Нет, бутылку я ставлю на подоконник. А на гробу можно сидеть. Да и вообще, это еще не гроб, а просто столярное изделие. Гробом он становится только, когда в него кладут покойника.

— Так-то оно так, но все время помнить об этой разнице — не простая задача.

— Как сказать! Была у меня в Гамбурге одна дамочка — так той было плевать на эту разницу. Наоборот — ей даже понравилось. Так завелась, я вам скажу! А я еще насыпал в гроб белых, мягких еловых стружек; они так хорошо пахнут лесом! Романтика! Словом, все было хорошо. Мы так славно позабавились! Но потом она захотела вылезти из гроба, и тут все и началось: где-то на дне осталось чуток этого проклятого клея, будь он неладен! Он еще не успел как следует высохнуть. Так вот, стружка сбилась в сторону, и ее волосы намертво прилипли к доскам. Ну она дернулась разок-другой, а потом как заорет! Мол, это покойник держит ее за волосы. И орала, пока не сбежался народ. Пришел и мой мастер. Ну ее, конечно, освободили, а я вылетел с работы. Жаль! Мы бы с ней неплохо поладили. Да, нелегко нашему брату, гробовщику...

Взглянув на меня диким, отрешенно-восторженным взглядом и ухмыльнувшись, он снова принимается блаженно скрести в своей консервной банке, даже не помышляя о том, чтобы угостить и меня.

— Мне известны два смертельных случая отравления шпротами, — говорю я. — Это страшная, мучительная смерть.

Вильке пренебрежительно отмахивается.

— Это очень хорошие шпроты, свежекопченые. И очень нежные. Настоящий деликатес. Охотно поделюсь с вами этой вкуснятиной, если вы мне сосватаете симпатичную девушку без предрассудков — такую, как та в свитере, что в последнее время часто за вами заходит.

Я изумленно таращусь на Вильке. Он, конечно же, имеет в виду Герду, которую я как раз поджидаю.

— Я не торговец девушками, — отвечаю я резко. — Но могу дать вам полезный совет: найдите себе другое помещение для любовных утех. Не водите своих дам в мастерскую.

— А куда же мне их еще водить? — удивляется Вильке, ковыряясь в зубах. — В том-то и загвоздка! В гостиницу? Слишком дорого. Плюс полицейские облавы. В парки или скверы? Там тоже может накрыть полиция! Сюда, в наш сад? Так в мастерской уж всяко лучше!

— А что, у вас нет квартиры?

— Квартира у меня ненадежная. Хозяйка — настоящая ведьма! Десять лет назад у меня с ней кое-что было. С голодухи, понимаете? Всего-то пару раз. Но эта грымза до сих пор меня ревнует к каждой юбке. Так что мне не остается ничего, кроме мастерской. Ну так как насчет дружеской услуги? Представьте меня даме в свитере!