Эрих Ремарк – Чёрный обелиск (страница 28)
— Тут надо выяснить все до мельчайших подробностей. Убийство, да еще и подстрекательство — это уже не шутки! Без прокурора здесь не обойдется.
Рабочий испуганно смотрит на Георга.
— Я тут не при чем. Я ничего не знаю.
— Еще как знаете! И многие другие тоже прекрасно знают, что произошло.
Рабочий допивает свое пиво.
— Я вам ничего не говорил, — решительно заявляет он. — И ничего не знаю. Вы же понимаете, что мне не поздоровится, если я не заткнусь. Нет уж, господа хорошие, — без меня! У меня жена и ребенок, и я не самоубийца. Да если я буду болтать — не видать мне здесь работы как своих ушей! Нет уж, найдите кого-нибудь другого! А я — пас!
Он встает и уходит.
— Точно так же будет со всеми остальными, — мрачно произносит Георг.
Мы ждем дальше. По улице мимо окон проходит Волькенштайн. Он уже в штатском, и в руке у него коричневый чемодан.
— Куда это он, интересно? — спрашиваю я.
— На вокзал. Он уже не живет в Вюстрингене. Перебрался в Верденбрюк, как окружной председатель объединения союзов ветеранов. Сегодня он просто приезжал на открытие памятника. А в чемодане — мундир.
Появляется Курт Бах со своей девушкой. Они нарвали в полях цветов. Девушка страшно расстроилась, услышав о случившемся.
— Значит, бал наверняка отменят!
— Не думаю, — говорю я.
— Конечно, отменят! При покойнике-то! Еще даже не похоронен! Вот беда-то!
Георг встает.
— Пошли, — говорит он мне. — Хочешь, не хочешь, а надо еще раз идти к Дёббелингу.
Деревня вдруг словно вымерла. Солнце висит низко над землей и сбоку светит на памятник павшим воинам. Мраморный лев Курта Баха горит в его последних лучах.
Дёббелинг на этот раз холоден и неприступен.
— Я надеюсь, перед лицом смерти вы не станете опять говорить о деньгах, — сразу же заявляет он.
— Станем, — отвечает Георг. — Это наша профессия. Мы всегда — перед лицом смерти.
— Придется вам все же потерпеть. Сейчас у меня нет времени. Вам ведь известно, что у нас произошло.
— Да, известно. Более того, за это время мы узнали,
— Свидетели? Какие еще свидетели? Вы же ничего не видели!
— Это наше дело. Вы же должны быть заинтересованы в восстановлении истинной картины убийства столяра. И подстрекательства к убийству...
Дёббелинг смотрит на Георга так, словно хочет загипнотизировать его. Потом медленно произносит:
— Это что, шантаж?
Георг встает.
— Не могли бы вы объяснить мне, что вы имеете в виду?
Дёббелинг не отвечает. Он еще раз впивается в Георга многозначительным взглядом. Тот выдерживает его взгляд. Потом Дёббелинг подходит к сейфу, открывает его и кладет на стол несколько пачек банкнот.
— Пересчитайте и напишите расписку.
Деньги лежат на красной клетчатой скатерти среди рюмок и кофейных чашек. Георг пересчитывает их и пишет расписку. Я смотрю в окно. Желто-зеленые поля все еще светятся в сумерках, но они уже не кажутся воплощением гармонии бытия; они как будто съежились и в то же время угрожающе придвинулись.
Дёббелинг берет расписку.
— Я думаю, вам не надо объяснять, что вы больше никогда не установите ни одного памятника на нашем кладбище, — говорит он.
Георг качает головой.
— Ошибаетесь. Мы очень даже скоро установим здесь памятник. Столяру Бесте. Бесплатно. И это не имеет никакого отношения к политике. А если вы вдруг захотите добавить фамилию Бесте на памятнике воинской славы — мы готовы сделать безвозмездно и это.
— Ну до этого, я думаю, дело не дойдет.
— Я так и думал.
Мы идем к вокзалу.
— Выходит, деньги у него были? — говорю я.
— Конечно, были. И я это знал. Они у него были еще два месяца назад, и он сразу же пустил их в оборот и неплохо на этом заработал. А теперь хотел наварить еще пару сотен тысяч. Мы бы и через неделю ничего получили.
На вокзале нас поджидают Генрих Кролль и Курт Бах.
— Ну что, получили деньги? — спрашивает Генрих.
— Да.
— Вот, видите! Это порядочные люди. И надежные клиенты.
— Да, надежные.
— Бал отменили, — сообщает Курт Бах, дитя природы.
Генрих поправляет галстук.
— А столяр сам виноват. Это была неслыханная провокация!
— Что именно? Что он вывесил официальный государственный флаг?
— Это была провокация! Он знал настроения в деревне. И прекрасно понимал, что это не может не привести к конфликту. Это же ясно как дважды два.
— Верно, Генрих, это ясно как дважды два... — говорит Георг. — А теперь сделай одолжение: заткни свою вонючую глотку!..
Генрих Кролль обиженно встает, хочет что-то сказать, но, взглянув на лицо Георга, поджимает губы и долго отряхивает пыль со своего пиджака маренго. Потом, заметив Волькенштайна, направляется к нему. Майор, тоже ожидающий поезда, сидит на самой отдаленной скамейке и, судя по всему, был бы счастлив находиться в эту минуту уже в Верденбрюке. Он явно не в восторге от желания Генриха составить ему компанию. Но тот садится рядом.
— Ну и чем, по-твоему, закончится вся эта история?
— Ничем. Никого из убийц не найдут.
— А Волькенштайн?
— Этому тем более ничего не грозит. Наказали бы только столяра, если бы он остался в живых. И больше никого. Политическое убийство, если оно совершается правыми, всегда почетно, и для него всегда найдутся смягчающие обстоятельства. У нас хоть и республика, но судьи, чиновничество и офицерство остались те же. Чего же тут ожидать?
Мы смотрим на догорающий закат. Тяжело пыхтя, подходит поезд, черный, как катафалк, и какой-то неприкаянный. Странно, — думаю я, — на войне мы видели столько мертвецов и знаем, что понапрасну погибло более двух миллионов одних только немцев, — почему же нас так взволновала смерть одного-единственного человека, а те два миллиона мы уже почти забыли? Наверное, потому что один покойник всегда означает смерть, а два миллиона — это уже просто статистика.
9
— Нет, мавзолей! — решительно заявляет фрау Нибур. — Только мавзолей и больше ничего!
— Хорошо, — говорю я. — Значит, мавзолей.
Эта маленькая, запуганная женщина сильно изменилась после смерти мужа. Она стала резкой, словоохотливой и сварливой и уже успела изрядно потрепать нам нервы.
Я уже две недели веду с ней переговоры по поводу памятника, и с каждым разом мое отношение к усопшему булочнику меняется в лучшую сторону. Многие люди добры и приветливы лишь, пока им плохо, и становятся невыносимыми, как только судьба проявляет к ним благосклонность, особенно в нашем славном отечестве. Самые робкие, покорные и услужливые новобранцы, например, часто становятся самыми свирепыми унтер-офицерами.
— Но у вас ведь даже нет образцов мавзолеев, — едко замечает фрау Нибур.
— Образцов мавзолеев вообще не бывает, — отвечаю я. — Мавзолеи изготавливают по меркам, как бальные платья для королев. У нас есть несколько эскизов, и если понадобится, мы сделаем еще один, специально для вас.