Эрих Ремарк – Чёрный обелиск (страница 26)

Он мечет с трибуны громы и молнии и уже добрался до любимой темы: «внутренний враг», «подлые твари», «удар в спину» и «непобедимость германской армии»; наконец он призывает принести клятву чтить память павших героев и отомстить за них, возродив германскую армию.

Генрих внимает ему с благоговением; он верит каждому его слову. Курт Бах, приглашенный на траурное торжество как создатель льва с копьем в боку, в мечтательной задумчивости смотрит на памятник, еще скрытый от глаз присутствующих полотнищем. На лице Георга я читаю готовность отдать полжизни за одну сигару. А я, облаченный во взятую напрокат визитку, жалею, что притащился сюда, вместо того чтобы остаться у Герды и спать с ней в ее увитой виноградом комнате, слушая сквозь сон пиликанье оркестриона в «Альтштетерхофе», исполняющего «Сиамский марш»[16].

Волькенштайн завершает свою речь троекратным «ура». Оркестр играет «Был у меня товарищ»[17], хор подхватывает песню и исполняет ее на два голоса. Мы все подпеваем. Это нейтральная песня, без всякой политики и жажды мести, выражающая просто скорбь по погибшему товарищу.

Священники выходят вперед. Полотнище падает на землю, открывая зрителям ревущего льва Курта Баха, венчающего надгробие. На ступенях сидят четыре бронзовых орла, готовые к взлету. Мемориальные доски выполнены из полированного черного гранита, остальные части надгробия оформлены рустикой. Это очень дорогой памятник, и мы рассчитываем получить плату за него после обеда. Она была нам обещана, и поэтому мы приехали. Если мы не получим денег, можно считать, что мы — банкроты. Доллар вырос за неделю почти вдвое.

Священники освящают памятник; каждый от имени своего Бога. На фронте, когда нас строем приводили на мессу и священники разных конфессий молились за победу германского оружия, мне часто приходила в голову мысль о том, что английские, французские, русские, американские, итальянские и японские священники тоже молятся о ниспослании победы их народам, и Бог представлялся мне затравленным председателем парламента, раздираемым на части враждующими фракциями, — особенно когда молятся два воюющих друг с другом народа одной и той же веры. Какому из них отдать предпочтение? Тому, у которого больше населения? Или у которого больше церквей? И где Его справедливость, если Он одному народу посылает победу, а другому — поражение, хотя там тоже усердно молились? А еще Бог казался мне иногда разрывающимся на части старым кайзером, главой множества государств, который еле успевает объезжать их с визитами, то и дело меняя мундиры, в зависимости от того, в какой церкви состоится торжественное богослужение — в католической, протестантской, евангелической, англиканской, епископской, реформатской. Подобно тому как император, принимая военный парад, надевает соответствующий мундир — гусарский, гренадерский, артиллерийский или морской.

К подножию монумента возлагаются венки. Мы тоже привезли венок, от имени нашей фирмы. Волькенштайн срывающимся голосом затягивает «Германия, Германия превыше всего». Это, похоже, не было запланировано; оркестр молчит, а толпа поддержала поющего лишь несколькими голосами. Волькенштайн, побагровев от злости, оборачивается. Труба и английский рожок подхватывают мелодию, заглушая Волькенштайна, который сердито машет руками музыкантам. Постепенно вступают остальные инструменты, и вскоре поет уже половина участников траурного митинга; но Волькенштайн взял слишком высоко, так что пение больше напоминает визг. К счастью, вступают и дамы, которые, хотя и стоят на заднем плане, но все же спасают ситуацию и доводят песню до победного финала. Я, сам не знаю, почему, вспоминаю Рене де ла Тур. Она бы одна управилась за всех.

После обеда начинается «неофициальная часть». Мы вынуждены остаться, поскольку пока еще не получили свои деньги. За долгими патриотическими речами Волькенштайна мы прозевали дневной курс доллара — скорее всего очередной удар по нашему бюджету. Солнце припекает все сильней, а моя взятая напрокат визитка тесновата в груди. В небе сияют пузатые белые облака, на столе сверкают пузатые стопки с водкой и высокие бокалы с пивом. Красные лица покрыты испариной. Поминальный обед был жирным и обильным. Вечером в «Нидерзэксишерхофе» должен состояться грандиозный патриотический бал. Повсюду висят бумажные гирлянды, флаги — разумеется, черно-бело-красные — и еловые венки. Только в самом последнем доме деревни из чердачного окна торчит черно-красно-золотой флаг. Это флаг Веймарской республики. Черно-бело-красный триколор — флаг кайзеровской Германии. Он запрещен, но Волькенштайн заявил, что их земляки пали именно под этими, победоносными знаменами, а кто вывешивает черно-красно-золотой флаг, тот — предатель. Так столяр Бесте, живущий в этом доме, стал предателем. Он получил на войне пулю в легкое, но все равно он — предатель. В нашем славном отечестве предателем стать очень легко. Только Волькенштайны никогда не бывают предателями. Они и есть закон. Они сами определяют, кто предатель, а кто нет.

Веселье нарастает. Старики уже разошлись. Часть ветеранов тоже. У крестьянина всегда найдется работа в поле или дома. Остается лишь молодежь, железная гвардия, как ее называет Волькенштайн. Священники откланялись первыми. Волькенштайн, который презирает республику, однако принимает от нее пенсию и употребляет ее на то, чтобы натравливать народ на правительство, держит новую речь.

— Камрады! — начинает он.

Этого я уже вынести не могу. Камрадами нас никакие Волькенштайны никогда не называли, пока были на службе. Мы были для них «солдатней», «свиньями» и «болванами». В лучшем случае — когда пахло жареным — «ребятами». Лишь однажды вечером, накануне наступления, наш обер-лейтенант Хелле, этот живодер, который до армии командовал каким-то лесничеством, назвал нас «камрадами». Он боялся, что утром получит пулю в спину от своих же подчиненных.

Мы идем к бургомистру Дёббелингу. Он сидит у себя дома за кофе с пирогом, дымя сигарой, и отказывается платить. Мы были к этому готовы. К счастью, с нами нет Генриха Кролля: он остался в обществе своего кумира Волькенштайна. Курт Бах отправился в поля с какой-то ядреной деревенской красоткой любоваться природой. Мы с Георгом стоим перед бургомистром, который получил поддержку в лице своего горбатого писаря Вестхауза.

— Приезжайте через недельку, — любезно советует Дёббелинг, угощая нас сигарами. — Мы к тому времени все подсчитаем и выплатим вам все до единого пфеннига. В этой суматохе просто не было времени вплотную заняться этим вопросом.

От сигар мы не отказываемся.

— Охотно верим вам, господин Дёббелинг, — отвечает Георг, — но деньги нам нужны сегодня.

— Деньги нужны всем! — смеется писарь.

Дёббелинг подмигивает ему. Он наливает всем водки.

— Выпьем за это!

Он нас на открытие памятника не приглашал. Это была инициатива Волькенштайна, равнодушного к презренному металлу. Сам Дёббелинг предпочел бы вообще не видеть здесь никого из нас, разве что Генриха Кролля; с этим он бы управился в два счета.

— У нас с вами была договоренность о том, что оплата будет произведена в день открытия памятника, — продолжает Георг.

Дёббелинг равнодушно пожимает плечами.

— Какая разница — сегодня или через неделю? Если бы вам все сразу же платили...

— И платят. Иначе мы просто не продаем.

— Но нам-то вы продали. Ваше здоровье!

Мы не отказываемся и от водки. Дёббелинг опять подмигивает писарю, который смотрит на него с неподдельным восторгом.

— Хорошая водка, — говорю я.

— Еще по одной? — спрашивает писарь.

— Почему бы и нет?

Писарь наливает. Мы пьем.

— Ну значит, договорились? — произносит Дёббелинг. — В конце следующей недели.

— Договорились, — отвечает Георг. — Сейчас! Прикажете писать расписку?

Дёббелинг оскорблен. Мы приняли сигары и выпивку — и вдруг чего-то еще требуем! Это не по правилам.

— В конце следующей недели, — повторяет он. — Еще по одной? На прощанье?

— Почему бы и нет?

Дёббелинг и писарь заметно оживляются. Они думают, что победили в этой коммерческой схватке. Я смотрю в окно. Там, словно картина в раме, — предвечерний пейзаж: ворота, дуб, а дальше — невыразимо кроткая даль желто-зеленых полей. «Чего мы тут грыземся? О чем спорим? — думаю я. — Вот где жизнь — в этом тихом изумрудно-золотом сиянии, в ровном дыхании природы, в круговороте времен! А что мы сделали с этой жизнью?»

— Мне очень жаль, — слышу я голос Георга, — но мы вынуждены настаивать на соблюдении условий. Вы знаете, что через неделю это уже будут совсем другие деньги. Мы и так уже слишком много потеряли на этом заказе. Нам пришлось ждать оплаты на целых три недели дольше, чем мы предполагали.

Бургомистр смотрит на него с хитрой усмешкой.

— Ну так тем более — одна неделя ничего не изменит.

Писарь вдруг глумливо хихикает.

— А что вы будете делать, если не получите денег? Вы же не можете увезти памятник обратно?

— Почему же не можем? — отвечаю я. — Нас здесь четверо, а один из нас, к тому же, — скульптор. Мы очень даже просто можем демонтировать орлов, а если понадобится, даже льва. Наши рабочие через два часа могут быть здесь.

Писарь улыбается.

— Вы думаете, вам позволят так просто взять и демонтировать уже освященный памятник? В Вюстрингене несколько тысяч жителей.