Эра Думер – Тригада (страница 15)

— Юморист, да? Давай-ка я тебя научу дисциплине, если твоя армия не справилась…

Я мог разбить его голову как арбуз. Ботинком. Мне доводилось делать это — ломать челюсти берцами. Я бы вышиб желание меня подстегивать даже мягкими казенными кроссовками. Но нельзя. Нельзя.

Образ пожилого пса, спящего на коврике в прихожей, заставил разжать кулаки и послушно принимать удары. Фантомный запах псины и дешевого корма, пропитавший засаленный дом, коснулся разбитого в кровь носа. Валимистанцы — мои главные враги — пинали меня по бокам, яйцам, ребрам, а я терпел, чтобы восстановить справедливость перед бессовестным судом.

Я хотел, чтобы меня оставили в покое. Глупая была затея — пытаться влиться в общество. Я не создан для этого.

— А ну культяпки подобрали и шуруйте, пока я вас на валимистанскую мозаику не разобрал!

Кровь застилала глаза: я пытался оттереть ее, чтобы хоть что-то увидеть. Завязалась потасовка. Кто-то вступился за меня и раскидал ссыкливую братву ссыкливого Рахила. Они напали толпой. А кто-то в одиночку размазал их по стенке.

Сворой собак они грызлись — даже задели меня, и я откатился в сторону. Мимо протопали, бранясь на тарабарщине. Когда пыль улеглась, я поднялся, цепляясь за татуированную руку Сивата.

— Давай, Мундир, подымайся… — сокамерник озирался: не засек ли кто мордобой. — Нехер посреди дня разлеживаться. Сегодня на смене Поехавший. Этот шизик мне палец на ноге сломал — типа случайно створкой прищемил, показалось ему, что сбежать пытаюсь.

— С-спасибо, — почти не заикаясь, сказал я.

— Мы за одну страну воевали. — Сиват вытер кровь с разбитой брови. — Третья экспедиционная.

Он показал наколку на предплечье: среди голых баб теснилась синяя, выцветшая — волна, накрывающая винтовку, и надпись на ленте: КМПЛ. Корпус морской пехоты Ландарии.

По правилам мне бы представиться в ответ, но я не торопился выкладывать главную слабость. Мало ли, что этому Сивату нужно. Вдруг он не только патриот, но и вымогатель. Мне нечего ему предложить — ничьей сучкой я не буду.

Но Сиват чихал на военный этикет:

— Иди в медсанчасть. Поваляйся там, пока не устаканится. Думаю, ишаки, — так уничижительно называли валимистанцев, — не угомонятся.

— М-м?

— Будет замес, короче. Я ж тебя выгородил. Ландарец за ландарца — красная линия для махача на расовой почве. И это в СИЗО! Да при строгаче тише сидят, клянусь сиськами богини.

Я отказался прятаться в медблоке. Раз уж я — первая домино, падать буду со всеми.

Перед отбоем легли по койкам. Сиват — сверху; я не видел его, только слышал голос:

— Тебя за пособничество грабителям замели?

Я посопел.

— Да знаю, что не виновен. — Он замолчал на пару минут, потом свесился вниз и резко спросил: — Погоди, а ты не на Паксмана работал?

— Н-на н-него.

— Нихера ж себе совпадение! Он любимчика босса содержит. Не в испорченном смысле — просто Гарм нашему Хозяину как сын. Остальные из банды этого парнишку по дуге обходят. Да и правильно — он больной. Паксман нанял Уличных Псов для расплаты по замуте с оружейным трафиком, и Гарм у банкира в коллекторах ходил. — Черные глаза мыльно блеснули. — Босс рыжего Пса как от сердца отрывал, но тот с приветом — ему самое то, бабки из честного народа выбивать. Да и долг Хозяина почти уплачен. Надеюсь, выйду и застану Гарма свободным от лапищ Паксмана.

Его рассказ слился для меня в единую линию. Так я и уснул, не зная, чем закончилось дело для Гарма. Ночью воспаленный разум задело осколками — адские вопли, кто-то выдирает себе глаза, кто-то сигает с крыши, а за мной гоняется гад, вынуждая повеситься.

Он размахивает простыней, как лассо:

«В тюрьме тебе не выжить».

Говорит:

«Надевай галстук, сынок».

Через два дня конфликт с валимистанцами вспыхнул, и Сивата закололи. Я так и не узнал, за что его упекли.

Меня рядом не было. После завтрака начальник тюрьмы вызвал меня к себе. Тяжеловесный кабинет — дубовая мебель, полотна в металлических рамках, видавший виды диван — и тучный мужчина, промокавший потную шею платком.

— Заключенный А-триста-один! — Начальник махнул надзирателям, чтобы вышли за дверь. — Присаживайся, я тебя ждал.

Я неуверенно шагнул на тертый ковер, присел на стул, расставил ноги и уставился на служащего в ожидании.

— Ну и осанка — сразу видно, воевал! — Он неловко посмеялся: заметно нервничал. — Не буду ходить вокруг да около. Видишь ли, произошла судебная ошибка. В деле появились новые улики, и обвинения с тебя сняты. Да, такое случается. Не поверишь — у меня был случай…

* * *

Зачем я живу?

На гражданке я как пятое колесо телеге. На военке — списанный в тираж. Не нужен нигде и никому, кроме Джекса.

С этими мыслями я свернул со своей лужайки и направился к дому соседа. Шурша шинами, уехало такси. Хотел сначала поблагодарить за то, что Джекса выгуливал, и заплатить за труды. Мне выплатили моральную компенсацию за липовую отсидку — в конверте, ну да черт с ним.

Смутило, что сосед давно не проверял почту: ящик переполнился письмами и буклетами. С неясным предчувствием постучался — никто не вышел. Тогда я вложил побольше силы в стук. Отозвалась миссис Стивенсон с соседнего участка — в тот момент она поливала растения из шланга:

— О, ты вернулся, мой мальчик! Счастье какое! — Она широко улыбнулась малиновыми губами.

— А м-мистер… К-купер? — коряво спросил я.

— Ой, ты же не знаешь! — всплеснула руками соседка, окатив забор струей воды. — Мистера Купера недели две назад госпитализировали. Что-то с поджелудочной, я не вдавалась в подробности…

Я не дослушал — побежал к своему дому. Две недели. Джекс, он же…

Взял секунду для выдоха, перебрал ключи, открыл нужным дверь.

Меня едва не сбило с ног удушливым трупным смрадом. Пес ждал меня на коврике в прихожей.

Не дождался.

МАНЬЯК

Меня завели в комнату и сказали поиграть, пока мама решает вопрос.

Я сидел в углу и качался. Вперед-назад. Время от времени заходили огромные люди: они шевелили губами, спрашивали, долго ли я собираюсь торчать здесь, как загнанный кролик, и что со мной не так. Но их голоса сливались в плотный гул. Я не мог разобрать слова. Слишком шумно.

Мама сломала наше главное правило, когда привела меня в новый дом. Здесь все было неправильным. Грохот бильярдных шаров бил прямо по барабанным перепонкам. Вонь немытых тел, кислой рвоты и табачного дыма душила. Сердце работало на пределе. Ребра сдавливало.

Весь вечер я выкладывал в ровную шеренгу мертвых мух с подоконника. Их было тридцать четыре. Мама не вернулась ни на следующий, ни через день. Тело перестало подавать сигналы. Я смотрел в одну точку и качался, чтобы задать себе хоть какой-то ритм. Тик-тик, тик-тик. Я никак не мог сделать «так». «Так» — это завершение ритма, а мой цикл оборвался. Мама — недостающий элемент. Я знал: если досчитать до тысячи, она обязательно придет. Триста сорок один. Триста сорок два.

Громкие мужчины приносили еду. Кетчуп на кусках пиццы пах ржавым железом, банка содовой открывалась с таким звуком, будто металл скребет по мозгу, а бургеры казались склизкими комьями грязи. Мой желудок отказывался принимать пищу. Пьяные взрослые смотрели на меня как на сломанную игрушку в чулане — тянули пальцы с черной каймой под ногтями, пытались ткнуть, но тут же отдергивали руку.

Я смотрел на стык плинтуса, лишь бы не видеть их лиц, и качался. У нас с мамой абсолютно одинаковая родинка на животе. Один и тот же размер, один и тот же цвет. Мы связаны. Она должна прийти и замкнуть цепь.

Я мысленно отсчитывал секунды. Девятьсот девяносто восемь. Девятьсот девяносто девять. Если я досчитаю до тысячи, а она не появится, череп просто лопнет от шума. Мне придется разбежаться и со всей силы удариться головой о стену.

Тысяча.

— А ну убрались отсюда, псы паршивые! — заорал только что вошедший. — Это вам зоопарк, что ли? Пошли вон!

— Есть, босс.

— И выпроводите шлюх, ради всего сущего. В доме сопляк, мать вашу!

— Поняли, приберемся.

Громкие люди исчезли. Новый человек вычистил мое пространство от хаоса, но тут же стал его переменной. От этого внутри все болезненно сжалось — новая вводная, непредсказуемая угроза. Тот, кто мне помог, был ростом почти с меня, но с большой тяжелой головой. Карлик с тонкими линиями усиков и плешивой шевелюрой не стал подходить близко. Он оставил между нами почтительное расстояние и спросил:

— Чем тебя кормила Хлоя?

Я не остановил маятник, но процессор в голове запустил обработку вопроса. Набравшись решимости, ответил в пол, не глядя в его сторону:

— Я ел мак-энд-чиз.

— А чем запивал?

— Простой водой.

— Ловлю на слове.