Эра Думер – Тригада (страница 14)

Третий звоночек — меня огрели прикладом по затылку. Прежде чем закрыть глаза, я увидел группу вооруженных людей в масках, хлопающих бледного как смерть Билла по плечу.

Пробудился я от звона собственных наручников. Осмотрелся, дернулся, натягивая цепи. Курносая валимистанка в штатском зачитала мне протокол и спросила:

— Вы понимаете свои права?

Я сказал:

— Я н-не в-вин…

— Права. Вы понимаете? Дайте четкий ответ.

— Д-да… А-аы… — Сука. Адвокат. Ад-во-кат. — Аы… дво… к-кат.

— Разумеется. Вы получите городского юриста, но прежде я бы хотела пообщаться с вами. Вы можете не отвечать. — Следовательница развернула ко мне планшет на подставке. Я увидел стоп-кадр с камер видеонаблюдения в архиве. — Помимо показаний мистера О'Хейли, мы получили в свое распоряжение занимательные кадры.

Мой тревожный взгляд остановился на видео. Она включила запись с камеры наблюдения: я иду по коридору и открываю архив. В правом верхнем углу значились дата и время. Те самые, когда я провожал проверяющих.

Но их на кадрах не было. Запись и вовсе обрывалась посередине.

Я вспомнил наши пластичные силуэты в обшивке стен. Что же получается? Я поперся в архив один, отчего-то уверенный, что со мной двое «пиджаков». Что-то подсыпали в кофе? Смонтировали видео?

Кое-как я объяснил, что к нам нагрянула проверка. Черт, заговорил. Не стоило открывать рот без защиты, но поздно. К тому же во мне сохранялась уверенность в собственной правоте. Спросите Билла, сказал я. Билл, говорю, остался на посту, пока я показывал сотрудникам внутренней службы состояние архива.

— Вы трахаете мне мозги. — Валимистанка фыркнула. — У мистера О'Хейли иная версия: вы подорвались, будто с ума сошли, и поперлись с невидимыми друзьями на экскурсию в архив.

— Н-но…

— Вывели из строя камеры. Вот этой штуковиной. — Валимистанка со стуком швырнула на стол устройство размером со спичечный коробок. — На нем отпечатки ваших пальцев.

Я посмотрел на свои ладони, как на чужие. Кто-то, пока я находился без сознания, дал подержать улику. Вот гады.

Гады…

Меня осенило:

— Г-гады, — выдавил я.

Жестами — насколько позволяла длина цепей — объяснил, что мне внушили существование двух сотрудников. Также обрисовал, что отправил сообщение в штаб и проверку подтвердили.

— Не отправлял ты ничего, — возразила следовательница. Она наклонилась над столом, без толики жалости заглядывая мне в лицо. — А что до гадов — я скорее поверю, что Город расколется обратно на Ландарию и Валимистан и мы поработим вас, хреновы демократические шавки. Знаешь, почему такой мусор, как ты, допрашиваю я? Потому что у меня нет к тебе национальной симпатии, ублюдок.

Я с выдохом успокоился. Беспредел налицо — следовало взять себя в руки. Ничего. Закон еще восторжествует.

— А… Адвокат, — четче повторил я.

Следовательница смерила меня пронзительным взглядом и смахнула вещдоки со стола:

— Будет тебе адвокат.

* * *

— Логика у обвинения железная. — Адвокат с трехдневной щетиной поставил на железный стол кейс и сел напротив, не свежо дыхнув мне в лицо. — У вас диагностировано ПТСР, вы видите галлюцинации…

Я опустил взгляд. Оранжевые штаны мне жали, как и казенная обувь.

— С-сейчас...

— Знаю, давно не было приступов, но обвинению важнее записанный в карточке анамнез, а не ваши слова. Без обиняков.

Я поднял ладони. Что вы, какие обиды. Нет у меня больше такого чувства — в унитаз слили и все, за что я воевал, и меня в придачу к остальному дерьму.

— Ш-ш-ш…

— Какие шансы? Вещдоки против вас, ваш напарник пострадал, а вы подкуплены…

Видимо, шок отразился на морде — юрист выкатил аргумент:

— Да, они нашли ваши деньги. — Он показал мне распечатку пополнения моего счета — очередная липа. — Преступники сознались, что подкупили охранника: тот вырубил сигнализацию и камеры, а затем отвлек напарника. Ситуация — бесперспективняк.

Я бы и за час не выговорил последнее слово.

Помотал головой. Ложь. Подкинули бабло, навели тень на плетень… Билл запутался и предал меня. Гад наслал иллюзию или отравил с помощью кофе. Подставили. Плевать, что говорят — я ведь знаю, что не сошел с ума.

— Мой вам совет, — заключил, вставая, правозащитник, — чистосердечное признание подкупит присяжных. Расскажите о нелегкой доле ветерана войны, о маленькой пенсии, о том, как все херово и несправедливо. Вы знаете, на что давить.

— Я н-не…

— Не виновен. Знаю. Все вы так говорите. — Адвокат усмехнулся. — Со мной вы можете быть откровенны. Я вас не осуждаю — нужда, она, знаете ли, способна даже из ангела все дерьмо вытрясти.

Он попрощался и собрался уходить, а ко мне двинулись надзиратели — сопроводить обратно в камеру. Я окликнул адвоката и попросил о помощи. У мистера Купера, брюзгливого соседа, были ключи от моего дома. Хоть он и недолюбливал Джекса, особенно его охриплый лай, в помощи не отказал бы. Пару раз в день заходить и кормить пса — посильная задачка. Я как-то следил за его черепахой, и мы поладили. С черепахой, не с соседом. Но у последнего превосходная память на собственные долги.

— Как скажете, меня не затруднит. — Адвокат бросил это на ходу, и меня вывели из комнаты для встреч.

Вернулся в камеру. В изоляторе я сидел с молчаливым воришкой лет двадцати — вечно ковырялся в зубах и цыкал; бритым валимистанцем Рахилом, подозреваемым в убийстве с отягчающими; и с каким-то Уличным Псом по кличке Сиват. Сивату, татуированному с головы до пят, ни до кого дела не было. Меня называли просто Мундиром. Спасибо, что не Мудилой. Грозный у Пса был видок — как у итишского божества: даже в белках чернела краска. Воришка при нем забывал и про зубы, и про все остальное.

Рахил ненавидел меня. Грозился «зарезать как свинопса», как только нас переведут в тюрьму. В СИЗО его сдерживала робкая надежда на помилование — он рецидивист, убийство могло зайти последним гвоздем в крышку его гроба.

Режим вышколил мое расписание. Тюремный график напоминал армейский, и я быстро втянулся. Единственную боль приносили мысли о Джексе. На расстоянии чувствовалась его тоска. Бедный мальчик. Мне нельзя в тюрьму — старый пес должен умереть мирно, на моих руках, а не от сбитого соседом рациона питания.

Образ Джекса придавал сил бороться с системой.

Слушание назначили на пятое сентября — оставалось ровно три недели. Я делал надрезы на столе для пикника во время коротких прогулок, чтобы мотивировать себя.

Оставив ровную насечку, подставил лицо ветру. Пахнуло водорослями — где-то в восемнадцати милях от тюрьмы плескался океан. Рукой подать.

— Эй, Мундир, отойдем? — на меня выдохнули куревом.

Рахил. Глядя ему в глаза, я не решался что-либо сказать — не хотел давать еще одного повода для жестоких стебов.

— Зенки свои закатай, — добавил он. — Не собираюсь тебя лупить. Пока что.

Бегло оценил обстановку: надзиратели, контролирующие площадку, и те, что с винтовками на башнях, внимания на нас не обращали. Я поднялся и молча пошел следом.

В углу, где нас удачно скрывал столб прожектора, меня вжали в бетонную стену. Из закоулка вышли еще трое валимистанцев грозного вида. Поодаль шатался наш сосед-вор. Рахил покровительствовал ему, но взамен на шефство парня таскали за собой и черт-те как издевались. Они хотели замести и меня — но свою честь я не продам.

Я не шевелился.

— Сегодня отдашь мне десерт с ужина, — заявил Рахил.

Понял. Он пытался сделать из меня раба. Тюремные понятия.

— М-м, — неопределенно промычал я.

Валимистанцы участливо переглянулись. Смуглая шея Рахила стала кирпичной:

— Это как понимать? Да или нет?

— М-м…

— Слышь, шелуха, ничего не попутал? — тот заводился: братва начинала посмеиваться. Он стукнул кулаком в стену, обдав потоком воздуха ухо. — К десерту прибавляются носки.

У меня приподнялась бровь. Честно не понял, что к чему.

— Жрать его носки будешь, Рахил? — хрюкнул один из мужиков, и даже вор покашлял в кулак, давя смешок.

— Нет! Этот штопаный петух будет мне стирать их!

Братва рассмеялась. Я тоже улыбнулся, но эту слабость быстро «исцелили» болевым спазмом. Рахил ударил меня в живот раза три, смахнул пот со своей бритой башки и, схватив за затылок, прошипел на ухо: