Eny Gyoss – Вдох грядущего (страница 3)

⎯ Из монахов что ль… али батюшка какой в прошлом?

⎯ Да нет вроде, ⎯ пожал плечами Яков, ⎯ правда, говорит мудрёно… но кто следовал советам его, всем полегчало. Ей богу, батюшка. А кому отказал, так… — старик лишь развёл руками. — Спрашивал его, отчего иным отказываешь, он и ответил, что не в силах помочь тому, кто сам себе помогать не готов. А кому помог, так непременно просит: «Никому не сказывайте о том». Вот и молчат все, стало быть. Но народ-то… язык не удержит всякий раз — люди всё одно друг другу по секрету делятся.

— Послушай, а может быть, это и не он вовсе помог… ну, Анюте твоей? — князь засомневался. — Как можно просто так поговорить с человеком и… бесплодная девица дитя народит?!

— Да нет же! — замотал головой Яков, — я и сам удивился, но потом уразумел отчего так получилось. Да, и история та долгая… Да бог с ним! — махнул он рукой, словно не желая продолжать, да тотчас перевёл разговор на землевладельца соседнего.

— Нет-нет-нет!!! Погодь-погодь! — в голосе Василия почувствовалась строгость, — Ты, давай, не хитри, друг! Али не знаешь, что после смерти отца ты мне за него нынче?! Ну-ка, выкладывай!

— Ну-у-у… — замялся Яков, — мне самому в охотку стало разобраться, как увидел, что невестка на сносях. Мужу она так и не сказала ничего, не открылась, а мне потом призналась всё ж.

— Хм… — тихо буркнул князь, громко вздохнул, задумался. — Надо бы с ним потолковать — глядишь, и правда, лекарь хороший.

Тут и прихватило его снова в боку.

⎯ Ладно, Яков… ⎯ Василий застонал, возвращаясь на мягкую лежанку, ⎯ слаб я шибко нынче — отдохнуть бы мне маленько. Приходи-ка ты вечерком. К вечеру обычно отпускает — поговорим ещё у огня, как прежде бывало, да поведаешь мне историю свою. И это… ну… скляночку прихвати… с питием целебным, ⎯ добавил с улыбкой.

Откланялся Яков и оставил хозяина.

К вечеру Василию и правда полегчало ⎯ он даже встал, прошёлся чуток по горнице. Назойливая боль в боку не отпускала, но ходить и даже нехитрые дела делать всё же позволяла.

Князь с грустью осматривал свои покои. Горница немалая — шагов десять каждая стена — здесь он вырос, потому любил уединяться в ней от мирских забот. Бывало, проводил тут вечера с супругой своей, либо с Яковом вёл дружеские беседы, но завсегда беседы в месте этом для души его особенно дороги были. И нынче меньше всего хотелось ему покидать его.

Подошёл к окну, искусно сложенному из кусочков полупрозрачной слюды. Та играла разными оттенками в проходящих сквозь него лучах солнца. Василий опёрся спиной на резной наличник и всматриваться стал в то, что прежде в суе мимо глаз проходило, словно душа соскучилась по утвари родной.

Прямо перед ним — массивный и основательный стол, — не на ножках, а на большом круглом постаменте посередине. Ноги до него не доставали, но прочно держали толстую и тяжёлую столешницу из старого дуба. Далее — широкая дверь из дуба морёного, закруглённая сверху, вся в заклёпках, металлом стянутая, с большими металлическими петлями на всю ширину и ручкой-кольцом. За ней ⎯ тронный зал. Перед дверью ⎯ большая медвежья шкура, — толстая, ухоженная. Князь любил полежать на мягкой подстилке во весь рост, потому старательно следил за её чистотой.

Над столом три толстые цепи держали большую светильню, умело сотворённую из колеса от телеги. Теперь изысканная резьба и кованные украшения делали её необыкновенно искусной. Широкая плоскость обода под подсвечники, со всех сторон закрытого медью, до блеска начищенного, говорила, что это — светильня. Встав на ноги во весь рост, можно без труда дотянуться до неё, ежели надобно зажечь или поменять свечи. Закопчённое пятно на потолке прямо над светильней не портило вид, но говорило о том, что свечи в комнате горели довольно часто. Толстые, наполовину сгоревшие, нынче они одиноко стояли по кругу в широких медных подсвечниках с ручками, тоже ярко начищенных. Иные из свечей будто понурили голову и, утонув в застывших слезах воска, грустили вместе с Василием.

С двух сторон стола — могучие лавки, украшенные, как и вся деревянная утварь, резными узорами. Поверх лавок — мягкие шкуры.

По правую руку — каменная стена с печью. Камень ⎯ дикий, не белёный. Несколько масляных горелок, кованых из металла, висели здесь же на цепях, а лавки у стола поставлены так, чтобы всем был виден огонь очага. Теперь он закрыт широкой медной крышкой, но за ней уж слышна возня и треск огня: истопник Герасим бдит на своём посту, подбрасывая дров.

Печь прилегала к комнате князя своей тыльной стороной, а передом — к помещению истопника. Очаг же имелся с обеих сторон. Правда, для лучшей тяги по обыкновению он оставался открытым лишь с одной. Когда Василий хотел наполнить горницу уютом и открывал очаг, Герасим со своей стороны закрывал — открывал лишь, чтобы дров подбросить.

Слева покоилось большое ложе — князь уже успел накрыть его атласной тканью, вышитой зелёными узорами. Это не была их общей с супругой горницей, однако, иногда, засидевшись допоздна, он укладывался спать здесь.

Над ложем — небольшой самотканый ковёр, настоящая картина на холсте, вышитая разноцветными нитями. В который раз уже Василий смотрел на творение своей Прасковьи; в этот раз — с великой грустью в душе. Раскидистая ивушка на ней сбрасывает листву, склоняясь над рекой. Кажется, теперь образ сей всецело отражал чувства самого князя.

Сбоку в углу — большой сундук, стянутый медью и столь же тщательно начищенный, рядом — небольшой переносной столик, а над ними — полки со столовой утварью, среди которой заметно выделялось серебро.

Справа в углу, у очага — небольшое кресло-трон, укрытое шкурами — в нём удобно расположиться полулёжа. Здесь князь часто пребывал в раздумьях, глядя на огонь.

Все деревянные вещи — добротные, дорогие, всюду искусной резьбой украшенные… — были к тому же пропитаны особым маслом. Это притемняло их естество, но сохраняло самородный рисунок дерева и придавало ещё более богатый вид. Всяк, кому повезло войти в эту тайную комнату, восхищался её уютом, добротностью и красотой.

А потом Василий разместился у очага и погрузился в раздумья, ожидая Якова.

Анюта

Яков заглянул, когда на дворе уже стемнело.

— Давай, дорогой, заходи — посидим у огонька, — всполошился Василий, оставив раздумья; подошёл к печи, открыл очаг.

— У огня, стало быть? — управляющий вошёл в комнату, по-хозяйски осмотрелся.

Князь уже придвинул поближе к очагу своё кресло, поднёс столик и зажёг масляные горелки на стене. Яков быстро смекнул, чего не хватает для подобного случая: частенько сидели они вдвоём у очага, ведя задушевные беседы.

— Ага, стало быть, тоды закусочку принесу? — сказал, внимательно глядя на хозяина.

— Да, принеси. — Василий с улыбкой кивнул.

Увидев одобрение, Яков кивнул в ответ и быстро скрылся за дверью.

— Да реши, на чём сидеть будешь! — крикнул вслед Василий.

Вскоре истопник Герасим принёс стульце с мягким верхом: на нём любил сиживать Яков. Агафья — пожилая женщина из прислуги — суетливо забегала, одаряя столик закуской: парой ароматных карпов, только что запечённых на углях, свежим ржаным хлебом, солёными огурчиками из бочки, луком и репой, порезанными тонкими ломтиками да льняным маслом политые.

Не успел Василий удобно устроиться на своём месте, как появился и Яков: он осторожно нёс медный поднос, украшенный скромных размеров кувшином лечебной настойки на травах.

— Лечение несу, — сообщил он, закрывая за собой дверь, ⎯ как велел, батюшка.

Впервые за вечер князь радостно улыбнулся, ибо хороша была та настоечка. Делал её один местный лекарь-травник, и чудо сие ценилось во всей округе.

— Уххх, Яков… как ты вовремя со своим подносом! — Князь с довольным видом потёр ладошками, взял с полки две серебряные чарки и принялся освобождать место на столике у очага.

Первая чарка ⎯ за здравие ⎯ в скорости согрела плоть.

Поначалу, как полагалось, разговор зашёл о всяких хозяйственных делах, но довольно быстро сменился воспоминаниями о былом. Василию захотелось в этот вечер оглянуться назад да окинуть пристальным взором жизнь свою. Вспомнились тут приключения разные да перипетии княжеского правления… и то, как с Яковом ходили на охоту, да земли осваивали… Много чего ещё вдруг припомнили.

Треск горящих поленьев, светильники на каменной стене, мягкие шкуры, красивая утварь, вкусная еда, душевный разговор… — всё это создавало уют и тёплую обстановку, благоприятствуя душевному уклону беседы.

— Так, как же этот Осип помог-таки невестке твоей? — перевёл разговор князь, уже немного захмелев, — ты что-то там начал было сказывать.

— Да по принужденью поженили их! — сразу ответил Яков, уже не стесняясь ⎯ лишь опустил глаза, громко вздохнул с сожалением. — Знаешь ведь, как оно бывает… Все при выгоде, — решили мы со сватами… и давай скорее к свадьбе готовиться.

Дети не хотели, но мы решили — будет по-нашему. Стерпится — слюбится. Словом, не успели те опомниться, как и свадебку сыграли, — всё, как положено… Так и зажили дети наши в своём новом доме, что мы со сватами им поставили. Всё для них сделали ⎯ живи не хочу!

Со временем Анюта чувствами к сыну моему воспылала — мы сразу то заприметили, да обрадовались… Сын у меня хорош с виду — сам знаешь, — да и умом ничуть не обделён…