Eny Gyoss – Вдох грядущего (страница 5)
Тут и рассказала она мне всё как есть. Вот наш разговор тебе весь на духу и выложу: слово в слово.
Дед Осип оказался таким тёплым, понимающим, — говорит Анюта, — сразу к себе расположил. После долгого разговора о том о сём и спрашивает её:
— Ты ведь любишь мужа своего?
— Люблю, — отвечает, — только вот я не по сердцу ему, видать.
— А почему ребёночка хочешь?
— Ну, а как без того в семье? Да и все ждут его от меня, говорит: муж ждёт, свёкор ждёт… ⎯ наследника, стало быть. Да и я хочу, но не получается никак… Я уж боюсь, что не будет ребёночка… И что тогда? Прогонят или ещё как избавятся от меня? Я и Господа нашего просила — всё молилась, любви мужней, да ребёнка вымаливала, но ничего не вышло.
Выслушал он меня внимательно, да говорит:
— Не у Бога просить надобно.
Я так тогда на него взглянула с удивлением, аж глаза раскрыла!
— А у кого же, коли не у него? — руками развела. — Али не от Него всё приходит? Али не Он даёт и отымает у нас всё?
— Ну-у-у, чего Боженьку-то по мелочам беспокоить? — Улыбнулся Осип, будто ведает, каково тому. — Он уж всё тебе дал, что надобно ⎯ теперь ты и сама многое могёшь, потому и проси у себя.
— Как так у себя?! Как?.. Как же… — я аж заикаться стала от слов его, — как у себя?! Я же и так хочу этого! На кой мне ещё и просить?!
— Да-да, — подтвердил Осип, — у себя проси. То не боженька, милая, помехой на пути твоём стоит. Сама ты и стоишь.
— Но как?.. Я ж не могу…
— Верно, — говорит, — та, что нынче страшиться всего — мужа, свёкра… и бог знает чего ещё… ⎯ она — не может. Вспомни, — говорит, — детство своё — какая ты была… Вспомни себя: ту Анюту…
И вдруг заговорил обо мне. Я не ожидала, потому как все говорят о чём угодно, только не о душе твоей. А Осип заговорил о жизни моей и чувствах, никому не ведомых, — о том, чего знать не ведомо никому. Да не просто говорил, а тихо шептал на ухо, словно никто, кроме нас, не должен того услышать.
Я вмиг перенеслась в былое, о коем давно запамятовала и уж не вспоминала. А как вспомнила, уж так расплакалась, так расплакалась… Дедушка обнял меня, будто дочку родную только что ото сна разбудил и теплом своим душевным согревает.
— А ведь и правда, — говорю, а сама удивляюсь — как так? — В детстве я была очень смелой: ничего не боялась! Все боялись за меня, кроме меня самой. Я забиралась туда, куда никто не решался. Однажды залезла на самое высокое дерево в округе, — на самую верхушку. Мне и было-то всего годков девять.
А ещё я переплыла речку! Все страшились, хоть и плавать умели. Опасались, потому как течение сильное и река широкая. А я поплыла, поплыла… и переплыла на другую сторону! Всем боязно — только не мне! И теперь вспоминаю — кровь в жилах стынет, — вот ведь бестия-то мал
— Вот видишь, — шептал на ухо Осип, — ты способна на многое, и для той Анюты, о которой сказываешь, нет никаких преград. Та Анюта всей душой миру доверяла, её окружавшему, — без оглядки, со всей искренностью детской, — аки другу близкому доверяла.
А я тогда давай вспоминать всякое разное из жизни моей, давно забытой. Осип затих весь, будто исчез сам, душу свою мне отдал: то удивлялся да головой мотал, то кивал в согласии, то смеялся со мной вместе, поддерживая всем сердцем… В тишине души его сама себя услыхала вдруг. Вот что случилось. Сама не понимаю, как…
Вместе с ним в былое погрузившись, диву давалась — как же далеко я ушла от той себя, коей прежде была!
— Вот видишь, — одно вторил Осип, — коли была смелой, стало быть, ты и есть смелая в самом деле… — Потому и говорю: не отвлекай Бога по пустякам. На кой просить у него то, что у тебя и так имеется? …Разве что очень важное, что и вправду сама не сдюжишь, да коли не для себя… Только тогда беспокоить и можно…
И потом, когда домой вернулась, весь вечер я провела в этих чувствах да в ожидании следующей встречи с дедушкой Осипом.
⎯ Но что же, доченька, случилось в жизни твоей эдакое, что всё изменило в тебе? ⎯ спросил он в следующий раз, ⎯ коли маленькой девочкой была, а такой смелой, что иные парни тебе в подмётки не годились! Отчего же потом такой пугливой стала? Когда это вдруг боязнь душу твою одолела, куда доверие твоё и искренность детская запропали?
И вновь Осип по-отцовски приобнял меня, да затих… Всё перевернулось внутри, затрепетало, словно я отцовства настоящего никогда и не ведала. Потому, видать, доверилась, открылась ему, как открылась бы отцу родному. И вновь рядом с ним всей душою перенеслась в былое.
Всего разговора уж не повторить мне, но вспомнила случай, после коего всё моё доверие детское умерло навсегда. Похитили меня плохие люди: надели на голову мешок и долго везли куда-то на телеге. А ежели звала на помощь да плакала, то били нещадно. Очень сильно я испугалась тогда. И хотя нашла в себе смелость да сбежала от них, с тех пор будто надломилось во мне что-то.
Долго искала дорогу домой, а как вернулась, чувствую ⎯ что-то изменилось во мне… ⎯ другая я уже малость: страх и недоверие поселились в сердце моём. И не сразу закрылась в себе ⎯ помаленьку… и больше не хотела ничего: вдруг беда где поджидает — не буду судьбу испытывать. С тех пор притихла и никогда отцу своему не перечила. Да и не был он жёстким; будь я сама посмелее, могла бы сказать «нет», но не говорила ⎯ всё боялась чего-то. А не боялась бы, глядишь, и замуж силою не отдал бы.
— Вот видишь… — шептал на ухо дедушка, — одна ты так и осталась смелой и полной доверия, другая же — слабая, трусливая, никому не доверяющая… — взяла верх и теперь живёшь ты в страхе — всё слушаешь, что та прикажет тебе.
Эта, нынешняя ты и не может понести дитя… И не родит… А та — смелая и уверовавшая в силу свою… — та — всё сдюжит. Только вот спряталась она от мира в своём маленьком домике. Вот и забыла ты, что твой настоящий дом — большой, что он — везде… — Осип обвёл вокруг руками.
Неужто думаешь, твой дом — та тесная избёнка с печкой да малюсенькими оконцами, в коей прячешься изо дня в день? Однажды тебе надели мешок на голову, да так напугали, что, хоть и убежала — забыла снять его с себя. Так и живёшь по сей день с мешком тем да глядишь на всё вокруг сквозь маленькие дырочки. И муж не любит ту, что внутри спряталась. А ведь ты тогда смогла убежать, стало быть, отпустило тебя зло, испугалось былого доверия твоего!
Вспомни, как шла, куда захочешь. И ведь не просто к реке ходила, а переплывала её без страха… Ты любила эту реку, доверяла ей. А в лес… одна ходила! Все боялись, а Анюта — нет! Ходила, потому как дружила с ним, доверяла ему! Всё было твоим домом: и широкая, бурная река, и тёмный лес, полный волшебства… И луг… Всюду — дом, и везде — ты… и там, и там, и там… И отовсюду маленькие ручейки невидимые к тебе стекались… жизнью одаряя. Там доверие твоё и искренность начало берут.
А ведь, коли посмотреть, твой дом, он и в самом деле большой. Погляди, сколько в нём комнат: и речка, и лес, и луга… И какой просторный! — до потолка — неба голубого — ни за что не достать. Вспомни, ведь когда-то ты сама всё это знала!
Не то, что твоя избёнка, — Осип махнул рукой. — Оставь ты её, наконец, да выйди на свободу! И подруг, коих совсем позабыла, верни; и искренность свою, кою дарила всем…
Всё, что он говорил мне, казалось таким близким, — сказала Анюта, — столько воспоминаний вмиг ожило во мне… Какой я была и куда вдруг всё это ушло?!
— Вот видишь! — одно повторял дедушка Осип, улыбаясь, словно сама я всё это открыла, а он только диву даётся, да поддерживает меня, — вот и проси у той, другой, свободной и жизнерадостной… У той девочки, которой была. Только верни её сначала, а там можешь и любви, и ребёнка просить. Она, — говорит, — может всё… и это — ты, — та, что ближе к Богу, а потому более живая, настоящая, сильная… Поверь, — прошептал мне Осип, — всякий её полюбит, всякий захочет быть рядом. Отыщи её, вернись к ней, — вот, что тебе надобно. И никакие лекари не понадобятся. Да и не помочь им теперь той, что в страхе пребывает.
— Надо же! — говорю, — а я всегда думала — Бога просить надобно обо всём и всегда. Да, искренне, но — только Его!
— Коли не помогает, — пояснял Осип, — стало быть, видит — сама можешь. Ты погляди, как Он в тебя верит и с нетерпением ждёт, когда ты сама справишься, да Отца своего небесного порадуешь. Он видит — призабыла ты, как то делать, вот меня к тебе и прислал — напомнить о той Анюте, которую Он знает и о коей мечтает. Вот ты и вспомнила!
— Да, да… — засмеялась я, ⎯ и верно, так со мной никто не говорил, будто давно знает меня!
⎯ Дак то не я, ⎯ улыбнулся Осип в ответ, ⎯ то ⎯ Он мне и нашептал о тебе. Я и сам диву даюсь откровениям сиим.
Всякие сомнения ушли, и так мне легко стало на душе от слов дедушки Осипа!
— Боженька, он ведь аки матушка любящая, — добавил Осип, — которая не бежит тотчас своего ребёнка на руки брать, когда тот сам с колен встать может. Ей только в радость видеть, как он сам себе опорой становится — только такой человек волю Его исполнить силу имеет.
Вот так чудно Осип со мной поговорил. Столько воспоминаний во мне открыл… будто знал, что говорит. И хотя не все тайны ему открыла, было у меня такое чутьё, будто он и о них ведает — видит меня насквозь. И покуда сказывала о детстве своём, не покидало меня чувство, будто там, в прошлом он везде был рядом со мной: вместе со мной плавал в реке, вместе ходил ночью в лес и гулял на лугу… и переживал то же самое, что и я…