Eny Gyoss – Радость скорбящих (страница 4)

Все были в ужасе от подобного зрелища. Охали и ахали, осудительно качали головами да шептались меж собой, порицая поступок Игната.

*

– Тяжко было глядеть на то, Эрни, – с грустью в голосе сказал дедушка Мо, – кажется, боль Игната невидимой тяжестью опустилось на землю, коснулась и меня самого столь глубоко, что потерялся я будто.

– Да уж… – тяжело вздохнул Эрн и опустил глаза, – Вот оно как бывает с людом горемычным.

Дедушка молча закивал в ответ, после чего неспешно встал, облокотился на торчащую ветку упавшего дерева, снял с ноги сапог и стал старательно вытряхивать его, будто без этого продолжить сказ было никак нельзя.

Тем временем, солнце поднялось к верхушкам деревьев.

– День-то какой погожий, – Эрн тоже приподнялся, огляделся, глубоко вдохнул, раскинул руки, потянулся, что было мочи. В спине отзывчиво щёлкнуло… – А что же дальше-то было, – Эрн, будто подыграв мудрому наставнику, тотчас нетерпеливо поспешил вернуть его туда, где тот остановился – не дай бог, он и вовсе забудет, о чём сказ вёл. И такое бывало…

– А-а-а, ну да… – Мо, будто очнувшись, сел на место, неспешно вернул сапог ноге, довольно огляделся по сторонам, задумчиво погладил свою седую бороду и продолжил:

– После службы батюшка прочитал длинную проповедь, в коей тоже осудил Игната… с высоты своей власти, от лица Бога…

«Бесы то и дело искушают нас грешников и должно быть бдительным, – провозглашал он из-за алтаря, – Игнат из доброго прихожанина под тяжестью горя превратился в тёмного, невежественного человека – бесы всё ж добрались до сердца и одолели душу его. Потому и опустился он до того, чтоб Святыню осквернять – дом Господа нашего!»

После службы мы с Михаилом вышли из храма и первым делом поглядел я вверх на холм, куда направился Игнат. Тот лишь теперь, увидев расходящийся в разные стороны народ, встал с земли, кое-как отряхнулся и поковылял наверх, в сторону села. Он то и дело останавливался и будто бы разговаривал, – то ли сам с собой, то ли с Богом – не было слышно.

Я тотчас же обратился к Михаилу: мне шибко жаль Игната и я всей душой сочувствую ему… но пошто остановил ты меня? Ведь тот в самом деле осквернял святыню – храм Бога – и верующий люд возмутился, зароптал… Кому, как не тебе первым быть в том, чтобы Храм Божий защитить?

Михаил тогда опустил глаза, тяжело вздохнул и тихо промолвил:

– Святыню нельзя осквернить… А вот идола… Только что Бог выбрал Игната. – Он поднял глаза и одарил меня своим глубоким взглядом. – Искренние чувства этого простого мужика дороже Ему нынче, нежели все храмы на Руси. И чем яростнее люд в храме осуждает его, тем меньше в храме том Бога – покинул Он теперь дом свой да за Игнатом последовал.

Меня столь поразили слова его, что не находил я, что и ответить на то! Только повернулся и внимательно поглядел вслед медленно удаляющейся одинокой фигуре Игната. Он уже взошёл на холм и вот-вот готов был скрыться из виду.

– Боженька приходит в храм не к святыням, – добавил Михаил, – а к таким, как Игнат.

Он часто называл Бога ласковым «Боженька», точно говорил о ком-то родном и близком.

– Когда в храм приходит Игнат со своими чувствами, – продолжал Михаил, – коли чувства его искренни – туда приходит и Бог. Он завсегда чувства выбирает – наши искренние чувства… даже если то – чувства грешного человека.

– Грешного? Но отчего, помилуй, батюшка? – слова его ещё более удивили меня, – коли человек зло творит, Бог, стало быть, должен отвернуться от него… Да всяк грешник и сам отворачивается от Бога!

В ответ нахмурился Михаил и покачал своей седой головой:

– Игнат пришёл к Богу, – ответил он, – с криком душевным. Он вопрошал всей душой своей раненой и ждал ответа от Него! То – самые искренние чувства его, – его величайшая боль, его сущая правда! Он говорил с Богом, обращался к Нему, аки к живому… Оттого со стороны то выглядело точно полное безумие. Но крик души его подобно стреле пронзил небеса, Алёша…

– Ну да… – растерянно бормотал я, – пожалуй прав ты, батюшка…

Я ещё помнил глаза Игната, его истошный крик, чувствовал его душевный надрыв… и кажется самому мне теперь было невыносимо от всего этого, в особенности после того, как белый монах забрал у меня всякое осуждение.

– Этот человек таков, каков есть, – Михаил развёл руками, – иного ему не ведомо. Он чувствует так, видит вещи такими и то – его правда. В том нет его вины! Он может заблуждаться, поступать неразумно… но Богу не всё равно – чувства Игната Ему не безразличны.

– Но ведь… – я хотел было возразить: – а ежели то – гнев, ненависть? Али не лукавый сердцем его овладел, коего остановить надобно… – молитвой али наставлением верным? – говорил, а сам не мог глаз от Игната оторвать.

Михаил вздохнул, будто знал наперёд, о чём толкую.

– Верно, – говорит, – чувства те не приносят Богу вкуса… но и они Ему не безразличны. Неравнодушен Он даже к такому человеку, коли чувства его искренни.

Я взглянул на храм, испачканный грязью и мне совсем не по себе стало:

– Неужто и вправду Бог сей храм покинуть может? – я испуганно посмотрел на Михаила.

– Да ты не волнуйся, – улыбнулся Михаил, – завтра же сюда придут люди с искренними чувствами… и Бог вернётся. Мы для Него столь же дороги, как Он для нас. А нынче в храме случилось осуждение, с коим все согласились по слабости Духа своего – даже те, кто прежде посочувствовал Игнату. И – хуже всего – тот осудил, кто первым не судить наставляет. Но и его, Алёша, судить не надобно: Бог знает, что в душе его творится и что ждёт его впереди… Быть может, грех его сегодняшний завтра столь великое раскаяние родит, что… – Михаил замолчал и с грустью поглядел на Игната, потом на испачканный храм…

Святыня… Коли люд выбирает святыню, а не чувства, та тотчас же теряет силу свою духовную – Бог словно покидает её. …Не то чтобы совсем – просто Его тут становится меньше.

И порой весь мир осуждает одного за непочтение к святыне – Бог же выберет именно его искренние чувства, – чувства того, кто честен пред собой, кому хуже всех, кто в меньшинстве… Сей человек дороже Ему всех тех, кто поступает «правильно», «согласно писанию»… но менее искренне.

К сожалению, нынче искренность их – в осуждении. И, не их вина в том, что духом слабы…

Я молча кивал головой и натужно размышлял над словами своего духовного наставника. Мне нечего было сказать, я лишь задумчиво смотрел вслед Игнату.

– Там святыня Его, – увидев мой печальный взгляд, Михаил показал в сторону Игната, – потому Бог сейчас покинул храм и пошёл за этим маленьким человеком. Он последовал за тем, чьи чувства здесь самые искренние и чья правда с искренностью, пусть тяжёлой, – заодно. С этого часа Игнат стал для Него особенно дорогим, особенно любимым. Разумеешь?

– Пожалуй… – я задумчиво покачал головой в знак согласия.

– Что ж… – он довольно улыбнулся и похлопал меня по плечу. – А вот теперь иди за ним, ежели хочешь к Богу сердцем прикоснуться, – присутствие его почувствовать. Он сейчас рядом с Игнатом. – Михаил прямо-таки толкнул меня в сторону Игната, который едва ли не скрылся из виду. – Ты же хочешь Бога узреть?

– Да, но… Куда?! Пошто? Чего мне? – растерялся я, не понимая, зачем мне идти за Игнатом. Догоню его… и что я ему скажу?

– Ступай-ступай… – повторял он, настаивая на своём, – а то возможность свою упустишь… Потолковать о Нём мы сможем и попозжа… только вот речи те пусты, покуда ты до Игната не дойдёшь. – Ступай! – Михаил собрал всю свою строгость и взглянул на меня так, что ноги мои сами пошли.

– Неужто Бог не всюду пребывает? – я развернулся к Михаилу, уже сделав несколько шагов от него.

– А то! – улыбнулся он, – всюду… ты же в сей час не помышляешь о руке своей?

– О руке? – я взглянул на руку… – Хм… Ну да… ⎯ «И верно, – сообразил, о чём монах толкует, ⎯ она-то завсегда со мной, но внимание моё ⎯ нет».

– Там, где боль твоя, – добавил Михаил, – там ты – весь… Так и Боженька… Добре, ступай, давай! – он указал мне в сторону Игната, – сейчас Он туда отправился… Там Его боль, там чаяния Его.

Не ведал я, на кой за Игнатом идти и где там Бога встречу, но всё же послушал Михаила: быстрым шагом направился за ним. Игнат почитай скрылся за холмом ⎯ на скорую руку не догнать.

Поднялся до Николова ручья и пошёл вдоль него, медленно нагоняя бедолагу. Прошёл по улочке с избами, мимо мостка через ручей… Наконец, село осталось позади, и предо мной по правую руку открылся красивейший вид плавно уходящей вдаль низины. Николов ручей свернул правее и был уж чуть далече.

Ручей… Его можно без труда перейти вброд; правда, сам он, как и берега его в иных местах сплошь заросли кустарником – настолько, что там, где обкосить берега не успели, воды и не видать.

Далее за ручьём простиралась большая поляна, за которой начинался густой лес.

Так и шли вдоль неё всё дальше и дальше. Справа – сплошь луга и земля под сенокос. Кое-где паслись местные коровы, козы и лошади. Так дошли до широкой тропы, что вела к ручью – похоже, по ней водили скотину на водопой. Игнат вдруг свернул вправо и пошёл в сторону ручья: до того шагов двести, а то и боле.

Лето уж к концу подходит: лес красиво переливался разными оттенками зелёного, а где уж и жёлтого. Я поднял голову – небо сплошь затянуто тучами. Игнат уже не более ста шагов от меня. Он спускался по тропе к ручью – в сторону леса. Шёл быстро, не оглядываясь, поэтому не видел меня.