Eny Gyoss – Радость скорбящих (страница 3)
– Люблю… – улыбнулась дочурка.
– Так и Он, – говорю, – Отец наш небесный. Как же не любить-то мне, доченька, Отца своего?
– Хм… – кажется слова мои озадачили её. – А какой он, тять, – Боженька наш?
И начал я рассказывать ей про Бога… Так, как можно сказать маленькой девочке, да как сам разумею… Сказываю, сказываю… А она вдруг так глубоко и задумчиво вздохнула, да и молвит:
– То добре, что любит Он нас… – а потом подумала, подумала и добавила: – но ведь тебя-то я знаю: ты вон всегда подле меня и забота твоя видна… а Его – нет… Как же мне Его любить-то? А ты, тять, знаешь Его?
И опять я замешкался, не ведая, что и молвить малышке своей, не по годам премудрой…
– Ну-у-у… я всей душой обращаюсь к Нему и верю, что Он слышит меня, – говорю, – и сам стараюсь услыхать Его… И… – я пытался найти ещё что-либо, чтобы сказать.
– Как чудно-то, – удивилась Настенька, да призадумалась. – Тять, а кого ты любишь более: меня али Боженьку? – продолжила смущать своими невинными да неожиданными вопросами дочурка моя.
– И тебя люблю, и Боженьку, – отвечаю ей, а у самого аж сердце забилось от волненья душевного. Маленький ребёнок вопрос задаёт, а я чувствую – словно сам Господь обращается ко мне.
Похоже, ответ мой ей не угодил. Подумала, подумала и спрашивает:
– Тять, а кого ты более потерять страшишься – меня, али Боженьку? – да так поглядела на меня, что дурно стало мне вдруг.
И тут замолк я – не ведал, что и молвить в ответ… но мне вдруг не по себе стало – сердце забилось вдруг, невесть отчего… точно ответа нет у меня…
«Ладно, спи, зайка моя, – говорю, – поутру вставать дюже рано». – И ушёл сам ни свой.
То был наш последний разговор. С раннего утра я отправился работать, а дочка – за грибами с ребятнёй…
И теперь вот не могу согласиться с отцом Георгием – не могу отпустить её и смириться… Снится мне Настенька моя каждую ночь… Знаю – жива она!
А коли нет, объясни тогда – пошто Господь забрал её у меня?! Пошто отнял самое дорогое?! Али не знал Он, что нет у меня ничего более в жизни сей, что держало бы на земле душу грешную? И что ж делать мне теперь, батюшка? Как жить дальше? Али и правда, рабы мы Божьи, у коих можно отнять, что угодно, а нам только и остаётся, что молиться во имя Его, на коленях стоя, да головы в смирении понурив?..
Выслушал отец Михаил Игната, вздохнул, задумался… Кажется ему самому тяжело на сердце стало. Встал он со скамьи, подошёл, положил руку на плечо мужичку, да и спрашивает по-доброму:
– Ты вот Бога хулишь, Игнат, за то, что Он у тебя Настеньку забрал… а не думал ли ты о том, кто тебе её дал?
Засмущался вдруг Игнат, заёрзал на месте…
– Ясно, кто…
– И насколько ты благодарен Ему за то?
– Ещё бы… – Игнат опустил глаза, – очень благодарен…
– А что ты дал Ему… столь ценного, чтоб Он оставил тебе дочь твою, а не к себе взял?
Замолк Игнат вдруг, понурил голову свою и долго водил пальцами по столу, прежде чем ответ дать:
– Но ведь я же молился Ему непрестанно, храму помогал… последнее отдал! Живу вон в лесу, аки нищий…
Михаил приобнял его и наполнил кружку и придвинул к нему горячий сбитень.
– А уверен ли ты, Игнатушка, что молитвы твои и дары, храму принесённые, столь же дороги Ему, сколь тебе – любимый ребёнок твой? Уверен ли, что дела твои во имя Бога близки истинным чаяниям Его?
Игнат аж привстал и, широко раскрыв глаза, уставился на Михаила: православный ли священник и монах пред ним?! Не молитвами ли и жертвами нашими милости Бога добиться можно?! О чём молвит сей отец святой? То ли дело отец Георгий – правильные слова сказывает… правда душу не греют они…
Михаил вернулся на прежнее место и долго ждал ответа. Игнат успокоился, задумался, потом опустил голову и тихо ответил:
– Нет, не уверен… Всё молюсь, молюсь… прошу, прошу… А что я могу ещё дать Ему, батюшка?.. Может и прав отец Георгий – смириться бы мне… – опустил голову Игнат. – Нет-нет… не могу… – снова поднял и блеснул глазами, – любовь моя не позволяет, батюшка… Ничего поделать с собой не могу! Жива Настенька моя!!!
– Но ты же любишь Бога? – обратился к нему отец Михаил.
– Ещё как, батюшка! Всю жизнь свою грешную искал и растил в себе любовь ту, кою описать слов нет…
– Стало быть, искренне желал ты обрести Его в сердце своём?
– А то! Да-да-да, – Игнат непрестанно кивал и кивал головой.
– Вот и обрёл… – Михаил вдруг улыбнулся. – Ты так искренне искал Его… что пришёл Он к тебе.
– Как? – развёл руками Игнат.
Михаил замолчал, опусти глаза, после чего тихо ответил:
– В чувствах твоих… Давно не встречал я столь сильной любви отчей к чаду своему. А знаешь ли ты, мил человек, сколь редка любовь, твоей подобная?
Игнат затих и молча внимал словам монаха, да скромно пожимал плечами.
– Ты вот мечтаешь познать Любовь Божью, – продолжал Михаил, – а знаешь ли ты, что она уже в сердце твоём живёт? Знаешь ли ты, что Боженька любит всех сердцами нашими – через нас?! Знаешь ли ты, что теперь Он живёт в тебе, – Он к тебе и пришёл в этих чувствах, вошёл прямо в сердце твоё… и расцвела душа твоя Любовью, мало кому ведомой… Не этого ль жаждала душа твоя?
Игнат молча кивал головой и вытирал слёзы, ручьями потёкшие из глаз его.
– Мне ведомы чувства те, Игнат, – тихо продолжил Михаил и на миг замолчал – кажется, он сам едва сдерживал чувства свои.
Наступило долгое молчание. Игнат поднял глаза и с вопросом посмотрел на белого монаха.
– Однажды пришлось потерять мне самую большую любовь жизни моей, – сказал тот, – прежде чем познал я всю глубину чувств своих: что не я только, а сам Боженька любит ребёнка моего. Не сразу узрел я сие, – думал – то лишь мои чувства земные, коим до небесных – далече. И пошёл искать я Бога невесть где: в монастырях и храмах… Не сразу уразумел я – Боженька через нас любит всех, и нет ничего дороже Любви той.
Игнат продолжал кивать головой да слёзы вытирать…
– Вижу, теперь любовь твоя как никогда сильна, – продолжал Михаил, – и нет надобности тебе искать её где-то ещё. И чувства твои – самое дорогое, самое ценное, что имеешь ты, Игнат. Это и есть Господь, коего ищешь ты в сердце своём. Береги Его, аки можешь! А где Он, – там и Чудо. Так что ступай, Игнат, с верой и с любовью своею… и ничего не бойся… Коли шепчет он тебе, что жива Настенька твоя, стало быть, так оно и есть!
Долго Игнат плакал, выслушав отца Михаила, но ушёл окрылённым…
– Завтра же схожу к отцу Георгию! – в его глазах светилась великая надежда.
А на следующий день, говорят, Игнат, вдохновлённый беседой с белым монахом, снова пошёл к батюшке – просить о помощи: чтобы тот помолился за здравие его дочери, да к народу обратился за помощью. Ведь всем миром да с божьей помощью можно многое содеять. Одному ему далече не уйти теперь, когда всё вокруг обыскал.
А тот ему опять: «Скоро уж почитай год будет, сын мой! А ты всё ходишь ко мне с одним и тем же! Отпусти ты душу невинную! Пущай ты – душа грешная – воле Божьей не веришь, но дочь твоя – душа ни в чём неповинная! Ведь до сих пор не отпел, свечку не поставил! Ни могилки, ничего! Ты хоть разумеешь, Игнат, какой грех на душу берёшь?! Ты же душу её на мучения вечные обрекаешь! Не по-христиански это, Игнат! Нельзя так! Похорони… Христа ради, прошу тебя… Похорони!.. Пока не поздно!»
В конце концов, опять прогнал он Игната за то, что тот Бога хулит…
Тут и помутился вконец разум мужика…
Поход за Игнатом
Наутро мы с отцом Михаилом уж подходили к храму, как увидели пренеприятную картину: Игнат плакал, громко ругался и со злостью бросал на чистые стены храма пригоршни грязи. Как раз прошли дожди, дорогу развезло, вокруг – слякоть. Представляешь? Пинал чистый храм грязными ногами и даже плевал на него!
«За что?! – неистово кричал он. – Пошто ты так поступил со мной?! Я же всей душой верил Тебе! Всем сердцем служил! А Ты убиваешь меня! Самое дорогое отымаешь безжалостно! В чём я согрешил пред Тобой?!» – истошно кричал Игнат, пачкал святое место и осквернял храм. Он был не в себе – в полном отчаянии.
Люди, что проходили мимо на службу, с осуждением глядели на Игната и все как один недовольно качали головами. Многие делали замечание, требовали прекратить сие богохульство: «Что ж ты творишь, Игнат, – душа ты грешная?! Можно ли на Господа нашего руку подымать, да хулить Его?!»
Да что там, – Мо тяжело вздохнул, – я и сам дёрнулся было, чтоб остановить Игната, да Михаил удержал. Мужик он крепкий ⎯ с такой силой сжал руку мою, что я едва не вскрикнул от боли.
Вскоре вышел отец Георгий – невысокий, полный мужчина лет тридцати пяти, с небольшой и аккуратной чёрной бородкой. Новая ряса была ему чуть велика и всё ж не скрывала выступающий животик. Он попытался было прогнать богохульника, но тут же увесистый ком грязи полетел и в его сторону. Едва увернувшись, священник быстро скрылся за распашными дверьми.
Тут же из храма вышли здоровые мужики и прогнали Игната. Вдобавок ему досталось несколько крепких тумаков и таких пинков под зад, что ему ничего не оставалось, как уступить.
Игнат ещё долго кричал и злословил, обращаясь к Богу, но к храму его уже не подпускали. В конце концов, он тяжёлым шагом – потерянный и обессиленный – побрёл прочь. Грязный отпечаток сапога на его мягком месте долго ещё оставался виден для прочих зевак. Игнат тем временем отошёл шагов на сто, сел на мокрую землю, обхватил голову руками и громко зарыдал.