Eny Gyoss – Радость скорбящих (страница 2)
Кабы не уважение и дюжая сила Игната, способного бревно на плечи поднять, да любого за шкирку на сук подвесить, мужики засмеяли бы. Но никто не осмеливался…
«Мамка в портках», – поначалу подшучивали над ним деревенские. Шутили по-доброму. Уж очень любил он дочь свою – души в ней не чаял. Ничего не жалел для неё. Я слыхал от люда – бывало, пойдёт Игнат на рынок за новыми лаптями, а вернётся в старых. Зато Настеньке сласти всякие несёт в мешке, игрушки или одежду детскую. «Настенька моя… Мой ангелочек… Единственная отрада моя… Одна радость в жизни моей… Только ради неё и живу…» – то и дело повторял он Михаилу дрожащим голосом.
Как уже молвил прежде, шибко набожным был Игнат: ни одной службы не пропускал, ни одна потреба для храма не проходила мимо него… Много молился, взывая к Богу по всяким поводам, но более всего просил за дочь свою. Просил, чтоб Боженька не оставлял её: чтоб приглядывал да оберегал от невзгод разных.
Отец Георгий – местный батюшка – уважал и ценил Игната – и как прихожанина, и как мастера. Он частенько обращался к набожному умельцу за помощью: в храме завсегда есть в чём подсобить. Игнат никогда не отказывал в помощи.
С тех пор, как потерял вторую жену, всё наладилось в жизни Игната и, казалось бы, не было причин для горя, но… по осени вновь свалилась беда на голову его. Девочка – лет девяти уж была – ушла в лес за грибами с местными ребятами, а как те вернулись – её и нет… Словом, потеряли Настеньку-то. Как сообразили, что девочка пропала, несколько дней всем селом лес прочёсывали – так и не нашли. Спрашивали в соседних деревнях – никто не видел. Вот беда-то!
А позже в лесу рябиновую поляну нашли – всю окровавленную: её платок и кусок платья – всё в крови, как и трава, да кусты повсюду. Вот и решили – погибла бедняжка. Видать, волки утащили; в здешних местах те – частые гости. А может – медведь. Кто знает…
И вновь Игнат полон отчаяния. Но нет – не мог поверить он в это! Будто чувствовал отец – жива Настенька его. Отцовское сердце шептало…
Долго ещё одиноко скитался он по лесу в поисках дочери. И всё это время молился непрестанно: просил Бога вернуть любовь его, точно не видел без неё жизни своей и на всё готов был… А к кому уповать в час роковой, коли не к Богу? Всё, что имел, продал – даже дом свой с землёй, – всё отнёс в храм, всё отдал Богу, лишь бы тот услышал его. А сам в лесу поселился, забыв о всяком страхе – в небольшой хижине – поближе к дочке. В деревне-то всё реже и реже видели его – денно и нощно по лесам бродил Игнат, точно одержимый.
Зато все одно шептались меж собой: «Не спятил ли Игнат с горя-то? – всё храму отдал, до последнего! А нынче, говаривают, бродит по лесу, аки безумец! Вон, сколько люда детей теряет, да родных своих, но чтоб так терзаться…»
Время шло. Поболее месяца уж пролетело, как Настенька пропала. Игнат же совсем пропал: всё по округам бродил, да по лесам… в храм почти не являлся…
Сначала отец Георгий, потом и прочий люд, видя совсем исхудавшего Игната, стали уговаривать его: «Отпусти беднягу, похорони… хотя бы вещи её… Негоже так! Надо отпустить… Надобно отдать Богу душу невинную… Пожалей дитя своё!..»
Но тот не мог! Не верил он, что Настеньки его уж нет в живых. Места себе не находил. Все леса за десять вёрст вокруг облазил, дальние деревни обошёл, останавливался на ночлег, местных расспрашивал… Верил – ещё немного и отыщет, наконец, Настеньку свою.
Всё это время дочка не выходила из его головы – то и дело вспоминал он их разговоры задушевные, видел лицо её пред собой… Словно звала его. Даже во снах она была с ним… будто живая. Оттого и чувствовал – Настенька жива… жива! И слышать не хотел он о том, чтоб отпустить душу её, отпеть и похоронить любимые вещи. Нет-нет!.. – да можно ли душу живую хоронить?!
А время шло и шло, но девочка всё не находилась. Уж зима пришла, первый снег землю покрыл, а Игнат по-прежнему на чудо надеется. «Ведь ничего кроме платка не нашли, – молвил он всякому, уговаривая односельчан помочь, – кабы волки али медведь напал, что-то, да и осталось бы от неё. Нет, не станет зверь голодный добычу свою за версту тащить! А коль не голодный – ни за что на человека не нападёт. Да я бог знает сколько вёрст обошёл, всё вокруг обшарил – каждый кустик, каждый овраг… – ничего! Говорю же – жива доченька моя!»
Но более всего верил он, что Господь услышит молитвы его и вернёт дочь. Не может не вернуть! Кто, как не Игнат, заслуживает милости Его?
…Уж и лето подоспело, а Настеньки-то всё нет…
Отец Георгий становился всё суровее и настойчивее: «Что же ты творишь, Игнат! Смирись уж… На всё – воля Божья. Пожалей-то душу дочери своей любимой, – душу невинную!..»
Вот тогда в Игнате что-то словно надломилось. Вера его безмерная, кажется, дала огромную трещину, и в душе великая смута родилась. Оттого на сердце становилось всё хуже и хуже. Сначала пришла обида – на Бога: Игнат всегда искренне верил в Него, а что в ответ?! Верил по-настоящему, от чистого сердца, а тот всё отнял у него: сначала одну жену и сына, потом – другую жену, теперь вот – дочь, – единственную ниточку, за кою держался всей душой своей раненой. Ведь самое дорогое забирает!.. Пошто?! По какому такому замыслу великому Он поступает так?! То не вмещалось в голове простого мужика, для коего храм давно стал вторым домом. Все последние годы жил он любовью лишь к дочери, а теперь… жизнь его потеряла всякую опору.
Прежде он и сам ходил к отцу Георгию – с теми же речами – но тот всякий раз прогонял Игната: «Не смей богохульствовать! – серчал батюшка. – Кто ты такой, чтоб Господа нашего небесного судить?! На то – воля Его, потому склони голову твою пред ней да прощения моли себе, а дочери своей – упокоиться!»
*
Дедушка привстал с бревна, потянулся, размял ноги, достал из котомки пузырь с водой и протянул воину. Эрн отказался – покачал головой: «Не… не хочу».
Отпив несколько глотков, дедушка отложил пузырь в сторону и внимательно посмотрел на воина. Тот затих и робко смотрел на дедушку – во всеготовности к продолжению рассказа и с нескрываемым любопытством.
– Так вот! – продолжил Мо, – И как поведал Игнат Михаилу о беде своей, так и спрашивает:
– Пошто Он так поступил-то со мной, батюшка? – обращается к Михаилу со слезами на глазах, – я ведь всё Ему отдал! Всё! С превеликим трудом, с невыносимой болью в сердце… но всё же сумел принять я волю Его: забрать у меня одну жену с сыном, потом – другую. Зачем же забирать ещё и дочь, коей дышу я всякий час и молил Его издавна, чтоб хранил её?! И ведь верил Ему непрестанно! Али не ведает Он о чаяниях моих?! …О том, что жизнь моя не дорога мне без Настеньки? Неужто боль моя безмерная, душу испепеляющая, нужна Ему?! Тогда пусть забирает и мою жизнь! – к чему мне она?! – разгорячённый и ущемлённый Игнат оттолкнул пустую крынку, вскочил на ноги и заходил по избе, но вскоре взял себя в руки, вернулся и продолжил:
– На кой оно всё так сотворилось-то, отец святой?! Пошто забирать самое ценное-то, самое дорогое?! Пошто последнюю надежду отымать у того, у кого почитай и так ничего уж не осталось?!
Отец Михаил внимал каждому слову Игната: то кивал, то водил головой из стороны в сторону… Казалось, душа его разрывалась на части. По всему видно было – искренне сочувствует он горю Игната.
– Но боле всего мучает да покоя не даёт последний наш с Настенькой разговор, – зашмыгал и понурил голову мужик, точно есть ещё что-то, о чём не поведал.
Михаил, затаив дыхание, посмотрел на гостя.
Да, – продолжил Игнат, – незадолго до того я укладывал её спать.
– А отчего, тять, у меня маменьки-то нету? – спросила Настенька, когда я укрыл её и готов был уйти уже. – У всех девочек есть маменька, а у меня – нету.
Растерялся я тогда не на шутку – не знаю, что и молвить…
– Боженька забрал её к себе на небо, доченька, – говорю, – там, рядом с Боженькой ей нынче ой как хорошо-то! Когда-нибудь и мы к Нему пойдём, милая. И маменьку твою – супругу мою – там и увидим.
По правде говоря, знал ведь – рано или поздно задаст она мне сей вопрос… но в тот миг не ожидал вовсе.
– А кого прежде Он к себе заберёт? – продолжала та свои расспросы.
– Да уж, меня, знамо дело, первым делом заберёт, – говорю, – видишь, какой старенький я уж. А ты – вон, маленькая какая… Тебе ещё пожить надобно на землице-матушке, да прозреть, для каких таких дел Боженька тебя сюда пригласил.
– Тятя, но ты же меня не оставишь? – обратилась вдруг и так поглядела на меня, что не по себе стало мне.
– Что ты, доченька! – отвечаю. – Да Бог с тобою! Я же так люблю тебя… И Боженька любит, оттого пока маленькая ты совсем, я здесь ещё ой как нужон: чтоб заботиться о тебе… Но коли случится чего со мной, ты знай, милая – Он никогда тебя не оставит. Боженька тоже тебя шибко любит… очень-очень…
– Да?.. – вздохнула милая моя… – И тебя Он любит? – она смотрела на меня своими большими и чистыми глазами, искренне удивлёнными.
Я нежно погладил её по голове:
– А как же? Он всех любит: и меня, и тебя…
Настенька тогда заёрзала, наморщила лоб, вздохнула…
– А ты… любишь Его? – спрашивает меня вдруг.
– Ещё бы! – говорю, – это ведь Он, доченька, сотворил всё: меня, тебя и всё, что видишь ты вокруг… Ты же любишь меня – отца, тятю своего?