Eny Gyoss – Радость скорбящих (страница 1)
Eny Gyoss
Радость скорбящих
Мышкино
Ближе к полудню дедушка Мо с Эрном вышли из лесу на более менее ровную местность. Камней по дороге встречалось всё меньше и меньше, вокруг – небольшие перелески без густых кустарников. Идти стало легче.
– Ну, вот, где-нибудь тут можно остановиться, – предложил Мо, подходя к небольшой рощице. ⎯ Вон там, ⎯ он указал на завал из деревьев у самого края.
Завалы по пути встречались довольно часто. Мо сбросил вещи и взялся освобождать от веток подходящее дерево, чтоб присесть. Эрн кинулся помогать.
– Да-а-а… видать, дюжий тут ураган прошёл, – натужно выдавил Эрн, с трудом вытаскивая небольшую ветку. Та будто зацепилась за что-то, но вдруг поддалась и он неожиданно свалился наземь – прямо на спину. Потирая бок и недовольно бурча что-то под нос, оттащил ветку в сторону.
Вскоре путники расположились на большой высохшей сосне, предварительно очистив её от веток. Наконец, можно выдохнуть, осмотреться вокруг: прямо перед ними простирались цветочные луга с пролесками, позади ⎯ лес. Тепло, птички заливаются…
– Эх, лепота-то какая! – выдохнул Мо, – ну, так слушай сказ мой, – развернулся он к Эрну:
– Был у меня на Руси… – Мо замолчал, подыскивая слово подходящее, – Учитель и наставник. Михаил, точнее отец Михаил, – священником был, потом – монахом, а позже монахом в миру стал. Тогда и встретил я его. Долго мы ходили вместе по земле Русичей…
Скажу тебе, Эрни, Бог одарил меня множеством учителей, что всю жизнь наставляли меня, – в голосе дедушки прозвучала великая печаль, – но Михаил – мой любимый. Мне годков за тридцать было, а ему – за пятьдесят уж.
Всякий раз он мягко одёргивал меня, когда относился я к нему как к Учителю: «Не учитель я тебе, Алексей, – молвил он, – почитай, души наши – попутчики, и мы помогаем друг другу в поисках Бога».
Я, разумеется, старался так и принимать его, но в мыслях своих и чувствах всё одно видел его вовсе недосягаемым для себя. Я тебе много ещё поведаю про него, да про наши с ним странствия по земле русской, – Мо посмотрел на Эрна с таким блеском в глазах, что никак не усомниться было ⎯ того ждали необыкновенные истории.
Воин довольно закивал в ответ.
– Так вот… – дедушка закатил глаза, словно высматривая что-то в былом, – Мы с отцом Михаилом пошли из Ярославля в Малогу. По пути захотелось мне свернуть в сторону, да зайти в знатный город Углич. Отец Михаил к тому времени во многих землях на Руси побывал, потому никогда не отказывал мне в подобных прихотях: куда бы не пожелал я пойти, он с радостью вёл меня туда.
Потом из Углича двинулись мы на север и, пройдя вёрст тридцать, переправились через Волгу – опять же по моей прихоти: уж больно пригляделось мне село на другом берегу на холме, да с храмами, издалека приметными. А Михаил будто и ждал – видать сам хотел остановиться там: «Что ж, в Мышкино так в Мышкино». Так село называлось.
Я ведь любопытный по молодости был, как и ты нынче, Эрни, – дедушка захихикал, одарив своего друга добрым взглядом, – всё мне интересно было и везде побывать норовил.
Эрн с пониманием закивал, улыбнувшись в ответ.
К берегу спустились, а там лодочников – пруд пруди! Видать, место знатное. Переправили нас через широкую реку. А Волга, скажу тебе, река великая, полноводная – не так уж много таких рек повстречал я, странствуя по миру.
В Мышкине решили отдохнуть пару дней, прежде чем дальше идти. До Малоги-то ещё вёрст пятьдесят топать, а то и более. К тому же Михаил знавал прежде отца Георгия – тамошнего батюшку Николовой церкви, что на берегу располагалась, и не прочь был с ним повстречаться. Назавтра в субботний и воскресный дни намечались праздничные службы. Непременно сходим, – решили мы с отцом Михаилом.
Куда б не приходили мы – хоть и в малое село – Михаил непременно своих навещал. Так и странствовали – от храма к храму, от монастыря к монастырю… А по пути множество людей встречали. Завсегда удивляло меня величие Души белого монаха, для коего всяка людина была аки самый близкий человек.
– Отчего ж монах белый? – удивился Эрн.
Дедушка махнул рукой:
– Долгий сказ ⎯ поведаю при случае.
Так вот… Постоялый двор, где пристанище мы нашли, располагался неподалёку от Николовой церкви – чуть повыше, на холме средь жилых домов. Едва успели мы вещи наши разложить, да в избе прибраться – отец Михаил завсегда с уборки погост начинал – как услышали какой-то шум на дворе. Вышли, глядим – мужики местные по домам ходят. Отца Михаила тотчас признали, поприветствовали – он уж не раз бывал здесь прежде.
Увидев ⎯ пришлые, беспокоить нас не стали, но остерегли: мол, стая голодных волков объявилась в лесу: по ночам воют, собаки волнуются, лают в ответ – людям спать не дают. Люд жалуется – повадились уж птицу таскать на окраинах… даже козу зарезали. А на днях – хуже того – нищего одного в лесу загрызли, окаянные. Как отыскали беднягу, жутко глядеть было: человека в клочья порвали, дьяволы!
Видать, волки те дюже оголодавшие, может статься, даже – бешеные, – ничего не боятся, твари дикие! Надобно б отстреливать. Вот и ходили мужики по домам, собирая народ на гон: договаривались на первый день после праздников. А ещё наказали нам – пока волков не изгнали, в лес – ни ногой!
По селу, тем временем, быстро молва прошла – странствующий монах отец Михаил погостить прибыл. Я всякий раз диву давался, – улыбнулся Мо, – куда не придём – всюду его знают и ждут! Так что уже ближе к вечеру в дверь робко постучали – я едва успел печь растопить к ужину, а Михаил – мусор из избы вынести.
Я поспешил дверь отворить: мало ли, кто в гости пожаловал. Вошёл крепкий такой мужичок лет сорока, скромно одетый, с большой почти седой бородой. Дюжий такой… осмотрелся, увидел Михаила и – к нему… будто спешил попасть к нему поскорее.
Подошёл, стало быть, и сходу к монаху обращается: «За советом вот пришёл к святому человеку… Наслышан… Не откажи, батюшка… Горе у меня великое – сил нет душевных более!» – и всё, кланяется, кланяется… да шапку свою в волнениях огромными ручищами мнёт безжалостно.
За стол пригласили, налили ему сбитня медового – Михаил непременно всякого гостя угощал первым делом.
Игнатом назвался. Вижу – на лице его горе неизмеримое. А у самого-то – волосы торчат во все стороны, точно куст неухоженный, штаны испачканы, да в репеях по пояс – то ли по зарослям шарился, то ли на земле сырой спал, да так и примчался сюда, едва проснувшись! Думаю, видать, совсем человеку нет дела до себя, коли столь явного не замечает. Что ж за горе у него такое?
…Тот с ходу бедой своей и поспешил с Михаилом поделиться. А я, как обычно, вроде бы у печи вожусь себе, а у самого уши – аж горят: каждое слово ловлю. Игнат, не глядя даже на ароматный сбитень, тотчас же поведал о горе своём.
Историю ту я опосля разузнал от люда тамошнего, потому поведаю её сначала, как сам разумею – во всей красе – а потом уж и вернусь к беседе Игната с Михаилом.
Эрн молча кивнул и дедушка продолжил:
⎯ Так вот… Сам Игнат не из здешних был – пришлый. Перебрался в те места, когда болезнь отняла у него жену и маленького сынишку. Во второй раз женился уже поздненько: всё не мог найти себе никого – долго по ушедшим страдал. Мужик-то он хороший, добрый, скажу тебе, но, по правде говоря, не столь весел и словоохотлив, чтоб женщины глаз на него положили.
…Но Бог всё же дал ему новую любовь. «Вымолил искренней молитвой», – признался он, робко понурив голову. По Игнату тому видно было – человек – дюже набожный – одно крестится, да Бога в речах своих упоминает.
Так вот… Агафья – скромная милая девушка – моложе Игната, но уж больно любила его. Когда на сносях была, мужик танцевал от радости, да на руках любимую носил – наконец-то чувства глубокие да семью настоящую обрёл! Только вот вместе с радостью рождения дочери и новая беда пришла нежданно-негаданно: Агафья – бедняжка – роды не вынесла, умерла сердешная, так и не увидев ребёнка своего…
Долго Игнат не мог в себя прийти: «Неужто Бог опять покинул меня грешного?!» Не знал мужик, куда деть себя. Кабы не люди… Всем миром утешали… потом кормилицу искали по всей округе. Повезло – нашли в ближайшей деревне.
Так и остался Игнат с маленькой дочкой Настенькой. Поначалу – с кормилицей, а потом – сам растил девочку, сам заботился о ней. Из родственников в селе ⎯ ни души.
А мужик-то умелый – руки в нужном месте, как говорят, – справным мастером слыл в тех местах: лапти, корзины плёл, плотничал, столярничал, – всё умел. Да и тяжёлой работы не гнушался – здоровый, крепкий, аки дуб. Избу себе добрую поставил, баньку сладил… и за землёй успевал приглядывать… Кому на селе помощь нужна – сразу к нему, оттого славу добрую возымел Игнат среди люда здешнего – уважали мужика, скажу так.
Оттого, видать, и жалел его народ искренне: всем миром помогали малютку растить. Кто мог – брал девочку к себе, чтоб приглядеть за ней, покуда Игнат трудится. Говаривали, умиляло люд тамошний, как здоровяк нянчится и сюсюкается с дочуркой своей. А та – озорная, хорошенькая… – нечего и удивляться, что всем сердцем полюбил её Игнат.
Поскольку стал он Настеньке своей и за мать, и за отца, и за дружку… то и привязанность его вполне объяснима. Мужики, – те после работы прямиком в корчму, что на берегу для торгового люда поставили, а Игнат – с дочкой в лес гулять. Те – отдыхать после тяжёлой работы, а он – к Настеньке своей… Играется с ней, будто сам – дитя малое! Как увидишь – улыбки не скроешь. Носятся, бывало, вдвоём по лугу, аки дети малые, да веночки плетут…