Eny Gyoss – Радость скорбящих (страница 6)

Но он и сам пребывал в смятении… Никогда ещё он не слышал ничего подобного. «Как мало я знаю об этом человеке», – глядя на дедушку подумал он, вытирая образовавшуюся слезу…

Он понимал, дедушка, рассказывая о далёком прошлом, всей душой, всем сердцем сейчас переживает случившееся и не может просто так отстраниться от былого. И, нет, это вовсе не слабость, подумал он.

– Хотел бы я нынче на то самое место попасть… – выдавил из себя Мо, – туда, где Бог склонился пред чувствами малого человека. В месте том всё ещё живут чувства те… Знал бы ты, Эни, сколько мест таких на Земле-матушке… Ох… сколько… никому неведомых… Находил я их, находил… и душа моя печалилась… Теперь же знаю – каждое найдено будет в своё время… Об одном жалею – не скоро случится то, Эрни.

Эрн с грустью в глазах кивнул головой:

– Да, видать, такое словами передать невозможно. – Он опустил голову и всеми силами души своей пытался представить себе то, о чём молвил дедушка.

Не привык он ещё к тому, что его называют Эни. В самом начале дедушка попросил его об этом: можно, мол, буду тебя называть так… Зачем? Почему так? Эрн тогда решил: прихоть старика – пусть называет, как хочет. Поначалу всё непонятное воин относил к глупым прихотям странного человека: живёт тут в лесу один, отшельником – мало ли что ему в голову может прийти. Но чем больше они общались, тем чаще он понимал – в каждом шаге этого моложавого старца есть особый смысл. Другое дело – вижу я его, понимаю… или – нет.

– И что дальше? – не выдержал воин.

– А, ну да… – словно очнулся дедушка:

Потом всё было хорошо… Игнат поднял голову и увидел, как волки неспешно засеменили обратно в лес, когда Настенька уже подходила к ручью. Игнат тут же вскочил на ноги и побежал ей навстречу – словно никакого чуда и не было только что. Такой радостный!.. Подбежал к зарослям, бросился в овраг, погряз в иле и упал, снова встал… снова упал… «Настенька, доченька моя!» – кричал, плакал, погрязая в иле и со всех сил карабкаясь к другому берегу. В конце концов, перебрался… и едва вылез из ручья, тут же к нему подбежала и дочь.

Схватил её Игнат, поднял на руки и давай кружить на радостях. А сам смеялся и смеялся, громко крича «Настенька моя! Моя доченька! Радость моя ненаглядная! Я знал… знал, что жива ты! Говорил же – Боженька тебя не оставит! А я-то – дурак!» Он был неизмеримо счастлив… Вся сладость жизни его, вся его любовь, – всё вмиг вернулось к нему. И хоть не видел ничего, сердцем чувствовал – Боженька только что был рядом с ним!

Вот так, всё, что только что, казалось, потерял навсегда, вновь обрёл… но уже по-настоящему.

Я и без того потрясён был… потому в миг тот не смог удержаться от слёз. Только теперь то были совсем другие слёзы: всей душой своей радовался я вместе с Игнатом, словно сам только что обрёл самое дорогое в жизни моей.

Во мне тогда будто всё перевернулось. Я нисколько не сомневался ⎯ Бог только что был здесь… я знал это, всей плотью и душой моей ощущал Его незримое присутствие, Его прикосновение… И переживания Игната, его страстный порыв… – Всё это слилось воедино. Меня всё ещё переполняли неведомые доселе чувства, – настолько, что захотел я уйти, скрыться куда-нибудь подальше… побыть одному. Развернулся и поковылял назад… не глядя, куда иду… лишь бы остаться наедине с самим собой.

Не заметил, как вошёл в село, прошёл мимо домов… мимо церкви. Правда, задержался у её стен – долго стоял и глядел на грязные потёки, оставленные Игнатом. Таким храм стал мне даже ближе… Долго стоял и смотрел: то на грязные пятна – их ещё не успели отмыть – то на небо и большой крест сверху… В этом было что-то символичное… Большое и Малое только что встретились здесь… Осмотрелся – вокруг никого, поднял голову к небу… и замер: мне показалось вдруг, что Бог в этот миг смотрит на меня сверху и улыбается, словно искренне радуясь за меня. Я улыбнулся в ответ, перекрестился и пошёл дальше.

Долго бродил я по селу, по окрестностям его… несколько раз уходил в лес и снова возвращался… пока чувства мои не улеглись, наконец. А как пришёл в себя, отправился к Михаилу.

Беседа с Михаилом

Застал Михаила за ужином. На столе уже стоял чугунок с горячей и ароматной похлёбкой да хлебный каравай. Я же был сам ни свой, ⎯ такой потерянный весь, что поначалу слова из себя выдавить не мог.

– А!.. Алексей! Ты где пропадаешь? Я уж и на стол накрыл… – обратился он, вроде бы шутя, а сам – пристально смотрел на меня, словно чувствуя – со мной что-то случилось.

Поблагодарил его и сел за стол ужинать, а в рот не лезет ничего. Михаил не беспокоил меня. Так и сидели молча за столом…

– Откуда ведал ты, батюшка, что там ждёт меня? – наконец, обратился я к нему, отодвинув от себя почти полную миску, – я там такое пережил! – Уж не передать словами…

– Да я и не ведал ничего, – он скромно пожал плечами, – хотя… пожалуй, чуял – что-то непременно произойдёт… но что именно? По правде говоря, я сам хотел было пойти за Игнатом, но решил вдруг – тебе потребнее сие будет, друг ты мой сердешный. Знаешь, – он тяжело вздохнул и одарил меня по-отцовски тёплым взглядом, – я бы уж не смог пережить это так, как ты, Алёша… Первая встреча, – она ведь самая яркая и незабываемая. Вот и и пусть то будет тайной твоей.

А потом помялся, хитро улыбнулся и спросил:

…А что всё-таки там произошло? – робко произнёс Михаил, будто сомневаясь – а следует ли ему знать? – Ну-у… ежели там что…

– Полно те, батюшка! – говорю, – что сумею – поведаю тебе.

Я подробно рассказал Михаилу обо всём, что увидел и пережил рядом с Игнатом.

– Ммда-а-а… – протянул он, глядя на меня своими огромными голубыми глазами. – Ты не представляешь даже, как я рад за тебя! – Михаил вдруг засветился от счастья, – отныне ведомо тебе, как Боженька разговаривает с нами.

В тот же миг вспомнил я и наш разговор у стен храма. В словах Михаила была какая-то особая правда, и мне хотелось глубже понять их. Дюже то разнилось с тем, что я изо дня в день слыхал прежде и что, кажись, уж вросло в разум мой: поступай «правильно», согласно предписаниям и любовь Божью заслужишь, а коли нет – осуждён будешь и наказан… по грехам своим!

Теперь же, после всего пережитого мной, я уж и сам сомневался в этом, всё в голове моей перемешалось. Могу ли я ставить под сомнение то незыблемое, о чём сызмальства слыхал?! Только такой человек, как Михаил, силу имел помочь мне привести свои мысли и чувства в порядок. Я и поделился ими с монахом, на что тот обратился с вопросом:

– Вот скажи мне, что делает святыню святыней?

– Ну-у-у, присутствие Бога, стало быть, – замолвил, а сам на него – не ошибся ли?

– Верно, – улыбнулся Михаил, – а что Бога к ней привлекает?

Я задумался – ответ для меня не был на поверхности.

– Малое, – сказал Михаил, не ожидая ответа, – мы, люди, завсегда большое выбираем, оно – наша цель, наша мечта, вершина наша… Но Бог – Он уже вершина. Оттого аки всякое Духовное начало – начало всех начал – не себя выбирает, а выбирает Он Малое. То – цель Его, мечта и самая большая Любовь. Вот отчего Он неизменно следует за чувствами Малого, что в Нём пребывает, аки Мать за чувствами дитя своего, ради коего на всё готова.

– А как же святыня-то, батюшка? – говорю, – в чём тогда сила её?

– Святыня, говоришь… – Михаил улыбнулся, – верно, важна святыня, ибо то – место встречи Большого и Малого, Алёша. Они завсегда тянутся друг к другу. Что угодно может стать ею: Храм ли то, родник, икона, вещь, али тварь живая… А вот осуждение… – оно закрывает дверь сию, и святыня живая вмиг превращается в идола мёртвого. Выберешь его – непременно осудишь, ибо осуждение – пища его.

– Али правда одних не дороже Богу, нежели лукавая правда иных? А, стало быть, и те, кто несёт её, могут ли быть равны пред ним? – не унимался я.

– Правда – лишь одежда, – ответил монах. – По тебе ли она? Насколько близка та искренность твоей, Алёш? Вспомни разговор наш об искренности и правильности, кои могут быть больными и здоровыми.

Я помнил ту беседу, и теперь лишь глаза опустил – не знал, что в ответ молвить.

– Любовь Бога не нужно заслуживать… – нахмурился Михаил, подвинулся ко мне и склонился над столом, – и вообще… не в нашей любви к Нему самому чаяния Его первейшие. Я уж не говорю о воле, коей следует подчиняться…

– Как? Я ж… – не помню, что я там бормотал невпопад.

– Он в том нуждается, чтобы жизнь мы любили и друг друга…

– Так просто?!

– Просто?! – Михаил удивился, помолчал и добавил: – выбирай то, что Он выбирает – искренность Малого – и Он завсегда с тобой пребудет…

Поток любви Его течёт к Малому, к каждому существу живому, к каждому листику на древе… Стань частью потока того… стань его глазами, его ушами, его руками… Иди вместе с ним… пропуская через себя Его безграничную Любовь… Всякий ищущий жаждет к Нему лицом повернуться и идти потом супротив течения – чувств Его – навстречу им… А не надобно пытаться Бога любить, коли не любишь то, что рядом с тобой… – близких своих… – не выйдет…

Разумеется, Михаил и прежде говаривал много подобного, что помогало мне понять сии слова его, – сказал Мо. – и всё-таки, сколько бы раз не слушал я слова его о Боге, всякий раз поражала меня глубина и чистота мыслей его. Казалось, не он, а сам Бог молвил устами его. То не были проповеди, требующие уважения… нет, что ты! Слова его, аки музыка, всякий раз отзывались в самом сердце моём.