Энтони Троллоп – Фремлейский приход (страница 61)

— И ты ему отказала?

— Да, я и слышать нечего не хотeла. Вот видишь, я стояла здeсь, и положа руку на сердце,— он сам этого потребовал,— сказала ему, что не могу его любить.

— А потом?

— Потом он ушел, точно убитый горем. Он уходил так тихо и медленно, как будто бы он был самый несчастный в мирe человeк. На минуту я ему повeрила, и готова была воротить его. Но нeт, Фанни, не думай, что я так тщеславна и самонадeянна. Он вeрно не успeл дойдти до ворот сада, как уже благодарил Бога за свое избавление.

— Этому я не повeрю.

— Но я в том убeждена. Я подумала также о леди Лофтон. Каково мнe было бы вынести ея презрeние, ея упреки? Она стала бы обвинять меня, что я завлекла ея сына и хитростью овладeла его сердцем. Нeт, я знаю, что так лучше; но скажи мнe, всегда ли грeшно солгать, или иногда цeлью оправдываются средства? Слeдовало ли мнe сказать ему всю правду и признаться ему, что я готова была цeловать землю, на которой он стоял?

Но мистрисс Робартс не бралась рeшить такой тонкий богословский вопрос. Она не винила сестру за ея благонамeренную ложь, но не бралась также вполнe оправдать ее. Люси слeдовало тут обратиться к собственной совeсти.

— Но что же мнe дeлать теперь? спросила Люси прежним траги-комическим тоном.

— Что дeлать? повторила мистрисс Робартс.

— Да, нужно же мнe рeшиться на что-нибудь! если-б я была мущина, я бы, конечно, отправилась в Швейцарию или еще подальше куда-нибудь. Но что дeлают дeвушки в подобных случаях? Кажется, в наш вeк уже не принято умирать с горя?

— Люси, я убeждена, что ты ни сколько не любишь его. если-бы ты была в него влюбена, ты не стала бы говорить таким тоном.

— Вот, вот, именно! Это единственная моя надежда. если-б я могла смeяться над собой до тeх пор как тебe сдeлается совершенно невeроятным, чтоб я имeла к нему хотя искру чувства, я сама, мало-по малу, перестала бы этому вeрить. Но, Фанни, это не легкое дeло. если-б я могла голодать, лишать себя всего, вставать до свeту, дeлать какую-нибудь грубую работу, чистить посуду и подсвeчники,— это было бы для меня спасением. Я уже достала себe кусок дерюги и собираюсь в нее наряжаться.

— Ты опять шутишь, Люси.

— Нeт, смысл моих слов очень сериозен. Как мнe дeйствовать на свое сердце, если не через посредство моей плоти и крови?

— Развe ты не молилась Богу, чтоб Он послал тебe силу вынести это испытание?

— Но в какия же слова облечь мнe свою молитву? Какими даже словами опредeлить мнe свои желания? Я не вижу, в чем собственно должна я упрекать себя. Я смeло говорю, что в этом дeлe я не чувствую за собою никакой вины. Я только убeдилась, что я совершенная дура.

Уже совсeм стемнeло, или по крайней мeрe показалось бы совершенно темно в комнатe для человeка, вновь вошедшаго в нее. Но пока онe тут сидeли и разговаривали, глаза их привыкли к окружавшему мраку, и еще долго бы так просидeли онe, если-бы перед домом не раздался топот лошади.

— Это Марк, воскликнула Фанни, и бросилась к колокольчику, чтобы велeть подать свeчи.

— Я думала, что он вечер проведет в Барчестерe.

— Я сама так думала, но он говорил, что может-быть вернется. Что нам дeлать, если он еще не пообeдал?

Я полагаю, что это первая мысль любящей жены, когда муж ея возвращается домой: "Пообeдал ли он? Что мнe ему подать к обeду? О, Боже милостивый! в домe нeт ничего, кромe холодной говядины!" Но на Этот раз, хозяин дома отобeдал и вернулся к женe в самом веселом расположении духа, навeянном отчасти добрым вином, которым угостил его декан.

— Я говорил им, сказал он,— что они могут оставить дом за собою на слeдующие два мeсяца, и они на это согласились.

— Это очень приятно, сказала мистрисс Робартс.

— И, кажется, нам не будет больших хлопот с перестройками.

— Я очень рада, проговорила мистрисс Робартс; но мысли ея гораздо больше были заняты невeсткой нежели передeлками в барчестерском донe.

— Ты меня не выдашь? шепнула ей Люси, нeжно поцeловав ее на прощание.

— Ни за что; пока ты сама не дашь мнe позволения.

— Ах, этого никогда не будет!

Глава XXVII

Герцог Омниум изявил мистеру Фодергилу свое желание, чтобы были сдeланы какия-нибудь распоряжения насчет закладной на чальдикотское помeстье, и мистер Фодергил понял смысл этого желания так же ясно, как будто бы оно было выражено с подробностию и отчетливостию юридической бумаги. Желание герцога состояло в том, чтобы чальдикотския земли окончательно забрать в руки и причислить к своим гадеромским владeниям. Герцогу показалось, что сватовство его приятеля за мисс Данстебл идет не совсeм успeшно, и потому он рeшил, что пора покончить с ним всe денежные разчеты. В добавок, носились слухи, что молодой Франк Грешам из Воксалл-Гила, торгует у правительства казенныя земли, извeстныя под именем Чальдикотскаго лeса. Эту покупку предлагали и герцогу, но герцог не дал опредeлительнаго отвeта. если-б он получил деньги с мистера Соверби, ему не трудно было бы перебить у Грешама Чальдикогский лeс, но теперь надежда на это была плохая, и герцог рeшился, во что бы то ни стало, забрать в руки либо ту, либо другую часть. Итак, мистер Фодергилл отправился в Лондон и пригласил мистера Соверби переговорить с ним о дeлах. Между тeм, послe того как мы с ним разстались, мистер Соверби узнал от сестры отвeт мисс Данстебл, и убeдился, что не на что ему надeяться с этой стороны.

Но если он не мог ожидать от нея полнаго спасения, то все же она предложила ему денежную помощь. Нужно отдать справедливость мистеру Соверби: он рeшительно отказался принять такого рода пособие от мисс Данстебл; но сестра объяснила ему, что это будет чисто-дeловой оборот; что мисс Данстебл будет получать с него проценты; что если она станет довольствоваться четырьмя процентами, между тeм как герцог берет с него пять, а другие кредиторы шесть, семь, восемь, десять, и Бог знает сколько еще, то это будет сделка выгодная для обeих сторон. Он понял смысл поручения герцога так же ясно, как и сам мистер Фодергилл; он понял, что Чальдикотс захватят и загребут как многия другия прекрасныя помeстья по сосeдству. Он знал, что все его имущество будет захвачено, что ему придется оставить навсегда старый прадeдовский замок, старые лeса, которые он так любил, отдать в чужия руки парки, луга и поля, которые он знал с самаго дeтства, которыми он владeл с самаго совершеннолeтия.

Все это страшно горько для человeка. Сравнительно с этим, что значит утрата богатства для того, кто сам это богатство приобрeл, скопил, но никогда не видeл его в дeйствительности своими тeлесными глазами? Такое богатство пришло случайно и ушло также случайно; потеря его — естественная случайность игры, в которую играет Этот человeк; и если он не умeет проигрывать, как выигрывать, то он жалкое, слабое создание. Вообще говоря, такие люди могут спокойно переносить удары судьбы. Но промотать помeстье, которое столько столeтий передавалось из поколeния в поколeние, раззорить свой род, съесть все что должно было пойдти в прок для детей, для внуков и правнуков,— я не умeю представить себe более тяжкую невзгоду.

Мистер Соверби все это очень живо чувствовал и сознавал, несмотря на свою вeтреность, несмотря на беззаботную веселость, которою он так кстати умeл щеголять и пользоваться. Он сознавал, что он сам во всем виноват, что он сам промотал имeние, доставшееся ему в полное, безспорное владeние. Герцог скупил почти всe долги, лежавшие на чальдикотском помeстьe, и теперь мог присвоить его себe, когда ему угодно. Соверби, когда получил записку от мистера Фодергилла, тотчас же понял, что именно к этому клонится дeло; он знал также, что лишь только он перестанет называться мистером Соверби из Чальдикотса, то не бывать ему и членом парламента за Вест-Барсетшир. Он знал, что все для него кончено. Что должен чувствовать человeк, который знает, что все для него кончено?

На слeдующее утро он явился к мистеру Фодергиллу, сохраняя свой обычный веселый вид. Мистер Фодергилл, когда приeзжал в Лондон по такого рода дeлам, всегда имел в своем распоряжении комнату в домe господ Гемишена и Геджби, агентов по дeлам герцога Омниума; туда-то он пригласил мистера Соверби. Контора господ Гемишена и Геджби находилась в Саут Одле-стритe, и можно смeло утверждать, что в цeлом мирe не было мeста, до такой степени ненавистнаго мастеру Соверби, как темная, мрачная приемная в верхнем этажe этого дома. Он бывал здeсь много раз у всегда но какому-нибудь неприятному дeлу. Все убранство этой страшной комнаты было очевидно расчитано на то, чтоб окончательно сломить бодрость а силу духа несчастнаго, приведеннаго сюда каким-нибудь роковым сцeплением обстоятельств. Все в ней было какого-то темно-пунцоваго цвeта, то-есть пунцоваго, только потемнeвшаго от времени. Лучи солнца дeйствительные, природные лучи солнца никогда не проникали в нее, и никакое множество свeч не могли бы достаточно освeтить эту темноцвeтность. Окна никогда не были вымыты, потолок мрачнаго цвeта, старый турецкий ковер, всегда покрытый густым слоем пыли, также подходил под общий коричневый тон. Неуклюжий письменный стол, посреди комнаты, был обтянут черною кожей, но и она от времнии порыжeла. С одной стороны камина стоял шкап с юридическими книгами, до которых никто не дотрагивался в продолжении многих лeт, а над камином висeла какая-то старая, закопченая родословная таблица. Такова была комната, предоставленная мистеру Фодергиллу господами Гемишеном и Геджби, в Саут Одле-стритe, близь Парк-Лена.