Энтони Троллоп – Бриллианты Юстасов (страница 7)

– Ничего нет отвратительнее того, что вы называете «жениться на деньгах», – сказал Фрэнк своей второй сестре Маргарет.

– Влюбиться в девушку с деньгами не сложнее, чем в ту, у которой ничего нет, – возразила Маргарет.

– Отнюдь: девушки с деньгами редки, а без денег их полно. Впрочем, ты едва ли способна понять силу этого довода.

Маргарет была уязвлена и отошла.

– Я считаю, Фрэнк, что леди Фоун права, – заметила мать.

– А я считаю, что неправа совершенно. Если бы для ее подозрений имелись основания, то вмешательство ничего бы не изменило. Думаете, я позволю леди Фоун указывать мне, как выбирать жену?

– Дело в привычке, мой милый. Не стоит слишком привыкать к обществу Люси. Ты знаешь, как я ее люблю, как все мы ее здесь любим. Но, милый Фрэнк, разве с твоей стороны было бы разумно на ней жениться?

– Разумно или нет – не знаю, – немного помедлив, ответил Фрэнк Грейсток. – Но вот что я думаю: имей я достаточно смелости, чтобы довериться судьбе и жениться сейчас, и сумей я убедить Люси принять мое предложение, то было бы решением воистину достойным. Сомневаюсь, впрочем, что смелости у меня хватит.

Мать была очень встревожена такими словами.

Здесь читатель, возможно, решит, что Фрэнк Грейсток был влюблен в Люси – как она в него. Это не совсем верно. Влюбленность – как некий абсолютный, признанный, осознанный факт – куда более свойственна женщинам, нежели мужчинам. Общепринятое мнение не таково, но потому лишь, что говорить о любви считается делом мужчины, в то время как женщина должна скрывать свои чувства. Считается, будто девица бережет сердце от любви до тех пор, пока не уверится, что эта любовь станет ей радостью и утешением, но такие представления, хоть и полезны для воспитания нравов, не вполне отвечают действительности. Женский ум куда более, чем мужской, склонен в таких делах к глубоким раздумьям и недвусмысленным выводам. У сильного пола все часто решает случай: мужчина делает или не делает предложение, ничего не намечая заранее, просто потому, что женщине случилось быть рядом. Фрэнк Грейсток высмеивал саму мысль о вмешательстве леди Фоун в материи столь возвышенные, как его собственные чувства, но тем не менее, несомненно, признался бы в любви Люси Моррис, начни его привечать в Фоун-корте. Его не приветили – напротив, отказали от дома, – и оттого он не принял никакого решения касательно Люси и не был до конца уверен, точно ли в ней нуждается. Люси Моррис, однако, понимала все.

Кроме того, мужчины подобных вещей часто не анализируют и не пытаются ясно определить, какие именно чувства испытывают или что эти чувства означают. Мы нередко слышим, что тот или иной мужчина поступил дурно по отношению к некой девице, в то время как в действительности его поведение объясняется одним только недомыслием. Он находит общество девицы приятным и радуется ему, не задаваясь лишними вопросами. В его голове складывается смутное представление, будто мир ошибается, полагая, что подобная дружба невозможна без брака или стремления к браку. Это просто дружба. Впрочем, если девица сообщит ему, что собирается замуж за другого, он тут же начнет мучиться ревностью и почувствует себя несправедливо обиженным! Ему самому наличие такой подруги, которую он не может или не хочет взять в жены, ничуть не в тягость; для него это чистое наслаждение, источник приятного волнения, маленький секрет, о котором он никому не говорит, предмет гордости и внутреннего ликования. Мысль о ней дарует ему счастье в момент утреннего пробуждения и утешает в мелких невзгодах, развеивает скуку повседневности и служит маленьким зеленым оазисом в пустыне будней. Для девицы это погибель, но мужчина об том не ведает. Фрэнк Грейсток действительно был уверен, что не может жениться на Люси Моррис: то был бы прыжок наобум в пучину, – и одновременно находил леди Фоун злобной старухой, ведь та намекнула ему, что от посещений Фоун-корта следует пока воздержаться.

– Полагаю, вы меня понимаете, мистер Грейсток. Когда – или, лучше сказать, если – мисс Моррис найдет себе другой дом, я буду рада вас видеть, – добавила она, желая проявить любезность.

«Кой черт понесет меня в Фоун-Корт, если там не будет Люси!» – подумал Фрэнк. Любезность леди Фоун пропала втуне.

Как мы говорили, Фрэнку Грейстоку было тогда тридцать. Не записной красавец, он был весьма хорош собой: худощавый, среднего роста, с проницательными серыми глазами и гладко выбритым за исключением небольших бакенбард лицом, с густыми темными жестковатыми волосами, уже тронутыми сединой, – словом, полная противоположность своему покойному другу сэру Флориану Юстасу. Сообразительный и находчивый, он крепко стоял на ногах и не отличался излишней щепетильностью в житейских вопросах. Он стремился выполнять свой долг, но еще больше желал, чтобы и ему воздавали по заслугам. Фрэнк твердо намеревался достичь в этой жизни успеха и верил, что именно успех является ключом к счастью. Ремесло, которое он выбрал, идеально ему подходило. Его отец, имея в виду свою дружбу с епископом и те блага, которые время от времени перепадали по церковной линии, сперва прочил сына в священники, но Фрэнк слишком хорошо знал себя и свою натуру, чтобы последовать отцовскому совету. Он выбрал ремесло адвоката, и теперь, в тридцать лет, уже был депутатом парламента.

Ему предложили выставить свою кандидатуру в Бобсборо от консервативной партии, и именно в этом качестве он и был избран. Те, кто пригласил его, вероятно, мало знали о том, каких политических взглядов он придерживается – и придерживается ли вовсе. Отец Фрэнка был убежденным тори старой школы, считавшим, будто мир катится к закату, что отнюдь не мешало ему наслаждаться жизнью. Он принадлежал к давно известному типу досужих политиков, которых можно встретить повсюду. Люди это, как правило, милейшие: одобряют все, что делает их партия, хотя на деле не слишком верят в предпринимаемые ею меры. Будучи приперты к стене, они почти готовы признать, что их так называемые убеждения – лишь предрассудки; отказаться от них, однако, не готовы ни под каким видом. Стоит им собраться вдвоем или втроем, и они, связанные узами своего дружества, образуют своего рода тайное общество наподобие масонского. Между собой они соглашаются: все, что ни делается, дурно, – несмотря даже на то, что делает это их собственная партия. Дурно было свергать Карла I, дурно терпеть Кромвеля, дурно изгонять короля Иакова, дурно соглашаться на Вильгельма. Дурен дом Ганноверов. Скверно любое вмешательство в королевские полномочия. Ужасна избирательная реформа, и никуда не годится захват епископских владений. Эмансипация католиков[4] – худшее зло. Отмена хлебных законов, церковных податей и присяг – все это нехорошо. Вмешательство в дела университетов наносит огромный вред. Политика в отношении Ирландской церкви – порождение самого дьявола. Школьная реформа губит английское образование. Законы об образовании в целом, а с ними и земельные законы в Ирландии, не заслуживают доброго слова. Словом, дурен каждый новый шаг. И тем не менее, старая добрая Англия для этих людей – лучшая страна на свете, и даже прискорбные перемены ничуть ее не портят. Консерваторы подобного толка готовы ворчать по поводу любого блага, которое им преподносят, и одновременно наслаждаться его наличием. Они знают свои привилегии и в определенном смысле осознают свое положение: это позиция красивая и не лишенная приятности. Всегда быть правыми – и всегда проигрывать; ежечасно быть на волосок от гибели, терпеть гонения от необузданного республиканства и демагогии, но никогда ничего не терять, даже уважения в обществе, – кому такое не понравится? Огромное, живое, постоянно растущее недовольство, не причиняющее своему обладателю никакого ощутимого вреда, – самое счастливое состояние, в котором может пребывать человек. Таких людей в Англии много, и они – соль земли. Кто сказал, что все консерваторы глупы, тот просто их не знает. Да, глупые консерваторы, безусловно, существуют, как и глупые радикалы, но образованный, начитанный консерватор, уверенный в том, что все хорошее постепенно уничтожается по воле народа, обыкновенно представляет собой приятнейшую компанию. Он подобен буддисту, чьи религиозные воззрения загадочны и совершенно непонятны окружающим. Верит ли он в своего таинственного бога, со стороны понять невозможно, но всякому ясно, что человек это почтенный, достойный внимания и совершенно довольный собой. Именно из таких людей и следует набирать консервативных депутатов. Но, увы, привить молодежи старые взгляды непросто – ведь новые теории распространяются так стремительно!

Как бы то ни было, Фрэнк Грейсток, получив предложение баллотироваться от консерваторов в Бобсборо, ни на мгновение не позволил политическим разногласиям помешать собственной карьере. Быть может, адвокаты менее прочих политиков подвержены при выборе партии влиянию личных убеждений. Этим предположением мы ни в коей мере не желаем оскорбить сие ремесло. Допустим, занятой, умный, деятельный человек, который посвящает жизнь труду, со временем обнаруживает, что для пользы дальнейшей карьеры ему надобно подвизаться в политике. Путь к вершинам юриспруденции лежит через политическую борьбу. Как человек широких взглядов, прекрасно знающий, что у любого вопроса есть две стороны и для каждой из них можно отыскать равное количество аргументов, он едва ли заделается фанатичным последователем той или иной партии, напротив: он видит перед собой различные возможности и не слишком заботится о том, какую сторону принять. Для Фрэнка Грейстока выбор был прост, и становиться отступником ему не потребовалось. Конечно, он время от времени критиковал чрезмерно консервативные взгляды отца и упрекал мать и сестер, когда те бранили Гладстона и Джона Брайта, именуя первого Абадонной, а второго – воплощенной Мерзостью Запустения[5]. Тем не менее ему не трудно было счесть себя консерватором, чтобы без колебаний занять место в палате общин.