Энтони Троллоп – Бриллианты Юстасов (страница 6)

Что еще можно сказать о лице или фигуре Люси, чтобы заинтересовать читателя? Когда она улыбалась, на щеках ее появлялись крошечные ямочки; когда смеялась, небольшой и не самый правильный носик словно менял форму и задорно вздергивался вверх. Ладони, как и ступни, у нее были очень тонки и длинны, а вовсе не так идеальны, как у ее подруги леди Юстас. Вся она была маленькой, худенькой, живой и грациозной – стоило ее увидеть, и вы непременно желали побыть с ней подольше. Удивительно бескорыстная, она в то же время превосходно осознавала, кто она и чего хочет в этом мире. Люси твердо решила занять достойное место в обществе – не в том смысле, чтобы выйти замуж за лорда или богача, и не в том, чтобы прослыть красавицей или умницей, а в том, чтобы иметь в жизни цель и приносить пользу. Она была скромнейшим созданием, никогда не пыталась обойти других или выставить себя в более выгодном свете, но внутри себя не признавала ничьего превосходства. Все, что она имела, принадлежало ей, и только ей, будь то серое шелковое платье, которое она давным-давно купила на заработанные деньги, или ум, данный ей природой. Титул же лорда Фоуна или положение леди Фоун принадлежали упомянутым лорду и леди. Люси не завидовала чужому: не глядела с завистью ни на мужчин, ни на женщин, – но и своего никому бы не уступила. О собственных преимуществах или недостатках она не задумывалась, женского тщеславия в ней не было вовсе – и это составляло ее слабость. Зато никто не мог сравниться с ней в стремлении быть полезной, убеждать, добиваться сочувствия, доверия, поддержки – не ради личной выгоды, но для разрешения задачи, которую в данный момент сочтет достойной.

Следует сказать и еще одно. Люси – окончательно и бесповоротно, как признавала сама, – отдала сердце Фрэнку Грейстоку. Признавала она и другое: ее любовь была совершенно безнадежна. Фрэнк постепенно делал себе имя, но не имел состояния и никак не мог позволить себе жениться на гувернантке. К тому же он никогда, ни словом не намекал, что любит ее. Раз-другой он заезжал в Фоун-корт – а почему бы и нет? Их семьи были знакомы столько лет – кто стал бы осуждать такую дружбу? Леди Фоун, впрочем, не то чтобы осудила, но сказала пару слов – что называется, не в бровь, а в глаз. Сама Люси не приняла их близко к сердцу, но то, что слова, по-видимому, были сказаны и мистеру Грейстоку – иначе как объяснить, что он больше не захаживал? – вовсе ее не обрадовало.

Люси рассматривала свою влюбленность так же, как человек, в иных отношениях здоровый, рассматривает потерю руки или ноги. Это обстоятельство чрезвычайно досадное – утрата, которая омрачает существование, несчастье, которое стоит оплакивать. Тем не менее с потерей ноги жизнь не кончается. Человек с деревянным протезом может ковылять по свету и наслаждаться всеми доступными радостями. У него остаются глаза, уши и разум. Он не станет умирать от горя из-за отсутствия ноги. Так было и с Люси Моррис. Она собиралась «ковылять» и занимать себя разнообразными делами. Глаза, уши и разум были при ней. Оценивая свое положение, она говорила себе, что едва ли могла надеяться на счастье в любви. Леди Фоун была права: гувернантка должна с этим смириться. Она отдала свое сердце – но останется в одиночестве.

Как-то раз, в беспросветно скучный день, пока Люси предавалась этим размышлениям, лорд Фоун неожиданно всучил ей ужасно длинный печатный документ, касавшийся майгобского саваба. Люси сразу же взялась за дело. Читая бумагу, она не могла не думать, как блестяще Фрэнк Грейсток защищал бы индийского правителя, если бы ему выпала такая честь.

Пришла весна, а с ней месяц май и бабочки в лондонских парках: именно в это время и начинается наше повествование. Фрэнк Грейсток не появлялся в Фоун-корте уже полгода, когда однажды леди Юстас приехала на своих пони, с лакеем и милой новой подругой мисс Макнулти. Пока ту развлекала леди Фоун, Лиззи отошла в уголок с милой старой подругой Люси Моррис. Отрадно было видеть, как богатая светская дама выказывает столь искреннее расположение к гувернантке.

– Ты виделась в последнее время с Фрэнком? – спросила леди Юстас, имея в виду своего кузена-адвоката.

– Не виделась уже давно, – ответила Люси с самой бодрой улыбкой на устах.

– Неужто у твоего рыцаря неверное сердце? – шепнула Лиззи.

– Не уверена, что мистер Грейсток метит в рыцари. Разве только речь идет о рыцарском звании от его парламентской партии.

– Брось, душенька моя, мне все известно! Верно, леди Фоун вмешалась – вот же старая ведьма!

– Она не старая ведьма, Лиззи! Я не позволю так ее называть. Ежели ты о ней такого мнения, так и приезжать сюда не надо. Она не вмешивалась. Во всяком случае, не сделала ничего сверх того, что велел ей долг.

– Значит, вмешалась, – сказала леди Юстас, поднимаясь с места, чтобы пересечь комнату и одарить старую ведьму своей самой лучезарной улыбкой.

Глава 4

Фрэнк Грейсток

Фрэнк Грейсток, адвокат, был единственным сыном окружного викария Бобсборо. У последнего имелись и дочери, хотя не столь многочисленные, как у леди Фоун: всего три, – и он отнюдь не был богат. Окружные викарии редко бывают богаты, ежели не унаследовали состояния или не получили особенно теплого местечка вроде Дарема[2]. Место в Бобсборо давало большой, ветхий, живописный и весьма неудобный для жизни дом и доход в полторы тысячи фунтов в год. Собственного имения не было ни у кого из Грейстоков. В этой семье сыновья становились окружными викариями или адмиралами, дочери непременно выходили замуж, наслаждались благами жизни и вращались в кругу людей состоятельных, сами не будучи таковыми. Богатство было уделом Юстасов: у епископа Бобсборо, скажем, имелся кругленький капиталец. Окружной викарий, в отличие от своего брата адмирала, платил по счетам, но платил с опозданием и денег ему всегда не хватало. Фрэнку Грейстоку ничего не оставалось, кроме как поскорее начать зарабатывать себе на жизнь.

Тем не менее он выбрал ремесло, которое, как правило, не приносит больших доходов сразу. Фрэнк был принят в адвокатскую палату и стал практиковать в своем судебном округе, участвуя в выездных сессиях суда[3]. Бобсборо – городок небольшой, и потому выездные сессии проводились там через раз. В Лондоне Фрэнк устроился вполне сносно: вел некоторое количество дел, – и доходы почти позволяли покрывать расходы на выездные сессии в других графствах помимо Бобсборо. Тем не менее он начал свой путь очень скромно, как полагалось истинному Грейстоку. Портные, шляпники, книготорговцы отпускали ему в кредит, веря, что получат свои деньги, и, надо сказать, те их них, кто был достаточно настойчив, и впрямь их получали. Фрэнк Грейсток никогда не поднимал черного флага, беззастенчиво пускаясь обманывать мелких торговцев, как делал его дядя адмирал, но приобрел репутацию молодого человека, стесненного в средствах. К тому моменту, как он познакомился в доме своих родителей с Люси Моррис, такая жизнь продолжалась года три или четыре. Ему в ту пору было двадцать восемь, и он уже четыре года занимался адвокатской практикой. Когда леди Фоун намекнула ему, что к ним более ездить не стоит, Фрэнку сравнялось тридцать.

В последнее время, однако, дела пошли совсем иначе. В ту же пору, когда познакомился с Люси, Фрэнк неожиданно продвинулся в своем ремесле. Корпорация лондонского Сити подала иск против Банка Англии по поводу неких предполагаемых нарушений – дело было громким, но здесь о нем достаточно сказать лишь, что многие адвокаты на нем весьма неплохо заработали. Кое-что перепало и Фрэнку Грейстоку; впрочем, выгода его была куда значительнее, нежели просто деньги. Юристы полагали, что именно благодаря ему Банк Англии был избавлен от необходимости полностью перестраивать свои хранилища золотых слитков; таким образом, Фрэнк Грейсток составил себе имя в профессиональных кругах. Спустя еще год жители Бобсборо сбивались с ног, ища кандидата в парламент от консервативной партии, молодого и способного, и на эту роль пригласили молодого адвоката. Шансов на успех было не много, и его отец, окружной викарий, выступал против, но Фрэнк был польщен и считал, что само участие в избирательной кампании пойдет на пользу его репутации, и мать была с ним согласна. Итак, он выставил свою кандидатуру, и к тому моменту, как ему велели прекратить визиты в Фоун-корт, уже год был депутатом парламента.

«Разумеется, это отнимает время от работы, но одновременно и доставляет новые дела. Если адвокат заседает в парламенте и при этом показывает, что готов заниматься юриспруденцией, у него всегда будет столько клиентов, сколько он сможет взять», – говорил Фрэнк, объясняя свое положение отцу; с этим взглядом на вещи, впрочем, можно поспорить.

Миссис Грейсток, однако, была в восторге от успехов сына, как и ее дочери. Женщинам нравится думать, что молодые люди, которые им близки, чего-то достигают в жизни, – так они сами могут купаться в лучах отраженной славы. Им было приятно говорить о Фрэнке как о депутате от Бобсборо. Брат не всегда порадуется вашему успеху, но сестры обычно не остаются равнодушны. Теперь Фрэнку оставалось лишь жениться на богатой наследнице, и он сможет добиться в жизни чего пожелает. В том, что он однажды будет восседать на мешке с шерстью в палате лордов, как полагается лорд-канцлеру, любящая мать уже почти не сомневалась, но чтобы сидеть там с удобством, Фрэнк по крайней мере не должен был вступать в брак с девушкой бедной. Именно поэтому в доме окружного викария и опасались Люси Моррис.